Молчание

Слухи всегда появлялись, как круги на воде. Они возникали спонтанно, когда кто-нибудь начинал говорить о чем-то интересном, приправляя правду собственными фантазиями и приукрашивая действительность ненужными подробностями. То были истории, которые рождались в компании подвыпивших стражников. То были маленькие легенды, которые потом разносились по всему Подземелью, выходя за пределы тихого, заснеженного городка. В основном, в таверне говорили о короле, о людях и о чужих тайнах. Да, любили завсегдатаи питейного заведения почесать языками, помыть косточки знакомым и перетрясти чужое грязное белье. Своя доля баек выпадала и на долю скромного бармена Сноудина, который на любые выпады в свой адрес отвечал многозначительным и таинственным молчанием. И ничего большего от него нельзя было добиться. Он всегда был непотопляемо спокоен и патологически неразговорчив. Гриллби, как и положено хорошему хозяину, знал все о своих посетителях. А вот они ничего про него не ведали, кроме того, что бармен умел прилично готовить и варить сносное пиво. Вот и все. Ходили слухи, что Гриллби по какой-то особой причине не может или не хочет говорить. Тут же возникали вопросы. Почему? Какова настоящая причина его добровольного отказа от бесед? А может быть, он умеет говорить, но просто не хочет общаться? Он дал обет молчания? А может быть, ему нечего сказать? Или наоборот, он знает так много, что может заболтать своего слушателя до смерти? Домыслов и пересуд было много, но никто не брался выяснить точной причины его немоты. Гриллби молчал, а Красная Птица вещала за него, совершенно не понимая и не придавая ценности словам. Она растрачивала свою речь по пустякам, ведь на самом деле бармен даже не нуждался в чьей-либо помощи. Ему было достаточно языка жестов, чтобы дать понять окружающим, что ему нужно от них. Для чего еще нужны были кивки, покачивания головой и пожимание плечами, как не для того, чтобы поддерживать ничего незначащие беседы, которые забудутся сразу же после того, как рассеется сигаретный дым и пьяный угар? На самом деле все было намного проще. Гриллби говорил мало не потому, что не мог ничего сказать или у него нечем было поделиться с окружающими. А потому, что он всегда прислушивался к чужим разговорам и чего-то очень ждал. Какого-то таинственного знака, который можно было узнать, только после того, как его доведется увидеть наяву. У Гриллби имелись свои странности и секреты, и он не собирался ими делиться со своими посетителями. Это была его тайна и личная жизнь, в которую он не очень-то хотел впускать посторонних. Гриллби ждал особого момента, чтобы раскрыться. Вот и сегодня назревало что-то интересное. Бармен это чувствовал, и поэтому слегка беспокоился. Было уже довольно поздно, но атмосфера в таверне все еще оставалась шумной от разговоров и тяжелой от табачного дыма, хотя Гриллби делал все те вещи, которые делают хозяева, когда считают, что заведение пора закрывать. Бармен уже погасил часть ламп, завел часы, а теперь прохаживался между столиками, собирая последнюю плату и расталкивая прикорнувших пьяниц, чтобы отправить их домой. Вот и последний из постоянных клиентов нахлобучил шляпу и, бормоча что-то под нос, нетвердым шагом покинул здание. Все шло своим чередом. В Сноудине наступала ночь, и стремительно приближалось время теней. Темнота становилась настолько густой и осязаемой, что казалось, захвати пригоршню воздуха, и выжмешь из нее саму ночь. Ветер ревел среди деревьев и завывал в печных трубах, затягивая свою любимую песню. В такие часы жители захолустного городка предпочитали прятаться под одеяло с головой. Некое шестое чувство подсказывало им: «сегодня этим миром правит кто-то другой». Только утром все вернется на круги своя — будут валяться сломанные ветки, с крыши сорвет несколько черепиц. И мир станет прежним. А пока лучше… спрятаться. Так в основном они и поступали. Лишь бармен никуда не уходил из своего заведения, занимаясь повседневными делами. Переворачивал стулья, мыл пол, протирал прилавок и столы, убирал лишнее на кухне. Иногда Гриллби казалось, что он здесь не один, даже когда посетители расходились. Даже когда двери были закрыты и крепко заперты, он слышал чьи-то тихие шаги за спиной. Нет, он не боялся. Наоборот. В такие моменты он наконец-то чувствовал себя целым, завершенным. Лишь здесь ему было по-настоящему уютно и спокойно. Он никогда не рвался домой, потому что его там никто не ждал. В баре же было всегда тепло, даже когда над городскими крышами завывал ветер. Таверна — единственное место, где Гриллби ощущал себя нужным и полезным. Он не уходил оттуда до последнего, оттягивая минуту, когда придется запирать тяжелую створку двери. К тому же, у бармена были свои ритуалы, без которых он никогда не завершал рабочую смену. Он каждый день делал одно и то же, даже не помня, с чего все началось и откуда взялись странные традиции. Гриллби знал только то, что это было очень важно для него, как важно и то, что ему нужно было сохранять молчание до самого вечера. Гриллби обязательно ставил перед барной стойкой высокий стул, когда убирал все остальные. Никто не смел садиться возле музыкального автомата. То было негласное правило хозяина заведения. Место считалось неприкасаемым и зарезервированным, даже когда таверна была забита до отказа. Нет и все. Нельзя. Когда Гриллби заканчивал с повседневными хлопотами, он обязательно зажигал свечу у окна и отправлялся за барную стойку — готовить нехитрую закуску и выпивку для особого гостя, который являлся лишь в определенный момент. Так за заботами время и текло. Гриллби со вздохом посмотрел на часы. Становилось по-настоящему поздно. То есть до такой степени поздно, что уже даже рано. Часы начали отбивать два, когда раздался слабейший шорох на грани слышимости. Даже не звук, а намек на него. — Гастер? — осторожно позвал Гриллби. У бармена был тихий, теплый и потрескивающий голос, как сухая горящая трава. Шипящие нотки отпугивали окружающих, и Гриллби предпочитал лишний раз не тратить понапрасну свои драгоценные слова, каждое из которых было почти на вес золота. Зов прозвучал, но ответа не было. Сначала ничего не происходило, но потом словно сломался какой-то барьер. Возле барной стойки возникла, будто сотканная из мрака высокая фигура, которая тут же создала вокруг себя некое ментальное поле, обеспечивающее ей полную независимость от окружающей среды и изолированность от оной. От этого экземпляра вдобавок исходил какой-то мрачный фатализм, который рассеялся лишь после того, как Гриллби оказался в зоне видимости. Темная фигура со вздохом опустилась на высокий табурет. С ее плаща тут же потекли тени, как чернильные капли, которые не оставляли следов на полу. Казалось, что этот силуэт вот-вот распадется на части, окончательно утратит свою форму. Какую-то смутную тревогу у Гриллби вызывал тот факт, что он не мог как следует разглядеть лица своего посетителя. Оно словно размывалось, проходя сквозь многочисленные помехи. — Гастер? Это правда ты? — А я так паршиво выгляжу, что можно не узнать? — усмехнулся Гастер, но одного сурового взгляда бармена было достаточно, чтобы понять — пора собраться. Доктор сосредоточился на своем воплощении и то, что раньше казалось бесформенной черной массой, за пару мгновений превратилось в тонкую фигурку, на которой уже можно было различить плащ и серый свитер с высоким воротом. Помехи стали реже, а потом исчезли вовсе. Гастер стал реальнее и четче. Теперь можно было разглядеть его белое лицо с ужасными шрамами и темными провалами глаз. Он криво улыбнулся, когда встретился взглядом с Гриллби. — Да, с каждым разом это делать все сложнее, мой дорогой друг. Так что пока я еще здесь и не потерял свою былую форму, налей-ка мне чего-нибудь покрепче, Гриллби. Мне нужно хоть немного почувствовать себя живым. — Топишь горе в алкоголе? — спросил Гриллби, впрочем, безропотно доставая и распечатывая бутылку, добытую из-под полы. Он налил немного прозрачной жидкости в маленькую стопочку и придвинул ее к странному посетителю. — Я почти не существую. Так что у меня в принципе не может быть никакого горя, — Гастер залпом выпил предложенную жидкость. Гриллби лишь слышал, как потрескивает его собственное пламя, и больше ничего. От Гастера не исходило звуков, даже когда он двигался. Никакого тебе шороха ткани, поскрипывания стула или хоть какого-нибудь постороннего звука, обозначающего присутствие Гастера. И дыхания тоже не было слышно. Но, тем не менее, он был на расстоянии вытянутой руки. — Я просто подумал, что если ты с кем-нибудь поговоришь, то тебе сразу станет легче, — Гриллби еще раз наполнил стопку, потому что ранее Гастер опустошил ее со скоростью производственного конвейера. Было проще наливать сразу в несколько емкостей, но нужна была хотя бы секундная передышка, чтобы осознать неожиданное предложение бармена. Зависнув с поднятой стопкой, Гастер некоторое время молчал, полностью погруженный в философские размышления. Теперь он стал похож на прежнего себя. На доктора, который пытался найти ответы на невозможные вопросы. — Ты хочешь поговорить со мной? То есть без всех этих твоих штучек с многозначительным молчанием, когда я разговариваю сам с собой, а ты просто при этом присутствуешь? — наконец изрек он. — Я хорошо умею слушать. Но можно и поговорить. Разве я тут не для этого? — резонно заметил бармен. Гастер несказанно удивился. В основном, его встречи с Гриллби получались однообразными: он рассказывал о своих размышлениях, а бармен иногда вставлял междометия. — А я наивно думал, что представители твоей расы могут говорить в день не больше тысячи слов, — Гастер устало откинулся на спинку стула. Казалось, что он скоро снова превратится в огромную черную кляксу, но держался изо всех сил, чтобы не допустить этого. Он отчаянно хватался за воспоминания, за прошлое, за своего старого друга, о котором успел узнать так мало и слишком поздно. — Опасность погаснуть тебя не пугает? Не слишком ли ты стал разговорчив с нашей последней встречи? — Возможно, теперь я храню свои слова для тебя одного, — подал голос Гриллби. И вновь возникло неловкое молчание — тишина, которая могла бы объединить осколки душ, если бы это было возможно. Гастер понимал особенность момента, но не мог смириться с тем, что не может дать ничего взамен. Доктор, вторым «Я» которого была привычка внимательно смотреть и слушать, — преимущественно то, что не было сказано вслух, — теперь осознавал, что обнаружил еще один секрет, до сих пор неизвестный никому другому. Язык тела Гриллби высказывался на этот счет весьма недвусмысленно. Взять хотя бы то, что он почти на инстинктивном уровне тянулся к своему собеседнику. Для бармена слова значили многое. Он относился к той расе, которая трепетно относилась к своей речи. Подобное признание не было обыкновенным и не давалось просто так. Не зная, что и сказать на этот счет, Гастер опрокинул в себя очередную стопочку, пытаясь унять смущение. Но, сколько бы он не старался — все равно не хмелел, будто весь алкоголь отправлялся в какую-то черную дыру, а не в его тело. Он вообще больше не мог опьянеть, не мог себя заполнить, хотя и упрямо пытался это сделать раз за разом. Было холодно — и снаружи, и внутри. И пустота в искореженной душе лишь разрасталась. Гастер не ощущал больше вкуса, прикосновений, эмоций. Ему казалось, что он ужасно устал и что от него осталась одна лишь шелуха и изломанная оболочка. — До сих пор никто не выражал столь ярого желания поговорить со мной. Даже когда я еще не был за гранью этого мира. Хотя…. за работой я все равно ничего вокруг не замечал. И никого. Меня даже на вечеринки не приглашали. А может и приглашали, но я ничего не слышал и не видел кроме собственного проекта, — ловко сменил тему разговора доктор. — Обидно, — коротко, но емко выразил свое мнение бармен. — Теперь же я, как пустое место. Меня никто не замечает. Со мной никого нет. Почему-то эти слова больно хлестнули Гриллби и оставили кровоточащие раны на его сознании. Он издал неопределенный шипящий звук, долженствующий выражать сочувствие. Этому бармен превосходно научился за годы практики. Но сейчас ему было жалко не столько Гастера, сколько себя. — А как же я? — тихо прошелестел он. — Правда, это довольно забавно, что меня видеть и слышать можешь только ты, и лишь в определенный час. Возможно, это произошло из-за того, что во время войны тебе перепала своя доза «храбрости». Или в баре собирается так много народу, что от их болтовни в конце дня появляется разлом в оболочке реальности. Эффект бы стоило изучить поподробнее. Вот только там, где меня заперли, нет ни времени, ни пространства. Лишь забвение, — Гастер сделал паузу, театральным жестом указывая пальцем в воздух. — На чем я остановился? — На забвении, — терпеливо напомнил Гриллби. — Ах, да. Меня все забыли. Спасибо, что напомнил, — саркастически закончил свою речь Гастер. — Прости. — Я хочу сказать… что ждет меня впереди? В чем же смысл? Вокруг чего вращается сама реальность? — доктор оперся локтями на столешницу и положил голову на скрещенные пальцы. На самом деле он не пьянел. Гастер думал, что должен быть захмелевшим, и вел себя соответствующе. То есть немного развязно и не совсем логично. Например, он позволял себе задавать вопросы тому, кто по определению не мог ответить правильно. — Не могу сказать. Все зависит от того, где ты находишься и чем занимаешься, когда оказываешься вне этой комнаты, — спокойно проговорил Гриллби своим шелестящим голосом. — Представь себе темноту, где нет ничего, кроме шорохов собственных мыслей. Где тебе кажется, что ты двигаешься, но при этом стоишь на месте. Ты можешь лишь наблюдать за течением чужих жизней. Вокруг голоса, но тебя самого в этом мире не слышат. Именно там я и нахожусь. В своем личном аду, — пробормотал Гастер, все больше теряя очертания. — Моя работа — наблюдать за тем, как другие день за днем прожигают свои жизни. Я понимаю, о чем ты говоришь, ибо сам в подобном положении, — проговорил Гриллби, профессионально делая вид, что чем-то занят, хотя вовсю следил за своим единственным посетителем. — Нет-нет, это совсем другое. Я висел в темноте неизвестно сколько. В абсолютной пустоте, которая поглотила время и пространство. Двигаться куда-то было бессмысленно, потому что понятия «куда-то» просто не существовало. Потом я услышал твой голос и свет и упрямо шел вперед, ибо появилось хоть какое-то направление. Так мне удалось вернуться в первый раз. А потом уже приходить стало проще. Но каков в этом вообще смысл? — Гастер повернулся и оглядел давно затихший зал. — Здесь никого не осталось. Кроме тебя и меня. — Крайне точное наблюдение, — иронично заметил Гриллби. — Я боюсь, что, в конце концов, так и случится, когда придет последний человек. Больше никого не останется в Подземелье. В любом случае, ты уйдешь вместе со всеми. А я останусь один, — Гастер опустил на столешницу руки. Стопка со звоном скатилась на пол, но этого никто не заметил. Казалось, что доктор собирается либо уйти, либо растечься. Капли черноты вновь начали срываться с его одежды, пальцев, лица. Это было больно и страшно. — Гастер, ты ведь осознаешь, что пил воду, а не алкоголь? — без обиняков спросил бармен. — Да? Я все равно разницы не почувствовал. Ничего не чувствую, — доктор сухо и безрадостно рассмеялся. Этот смех напоминал о том, что мы все лишь в шаге от сумасшествия. — Мне так жаль, — тихо сказал Гриллби. Его ладонь почти незаметно коснулась пальцев Гастера и чуть их погладила. Они оказались холодными и гладкими. Но все же это были настоящие пальцы. Они не стали размываться, исчезать, испаряться, как можно было предположить. Наоборот, плоть Гастера словно стала реальнее от этого легкого прикосновения, а доктор, который только что признавался в своей бесчувственности, смотрел на свою собственную руку так, словно она как минимум загорелась. Бармен же продолжал поглаживать чужую ладонь, всматриваясь в белое лицо напротив. Язычки пламени играли и переливались в темноте, тени танцевали на стенах. А Гриллби смотрел в темные провалы глаз, пытаясь в них увидеть хоть что-нибудь кроме безразличия. И заметил в них искорки заинтересованности, которые сам Гастер упорно скрывал: — Ты ведь знаешь, что жалеть просто бессмысленно. И тебе меня не согреть, сколько бы ты не старался. Это все равно не поможет. Ты попусту тратишь силы. — Но могу хотя бы попытаться. Как считаешь, что я вообще стараюсь сделать? Что до тебя донести? Гриллби потянулся через барную стойку и просто обнял Гастера за плечи. Ученый был худым, но довольно приятным на ощупь. Как раньше. Широкие плечи, тонкие кости, хрупкая фигура. Его тело больше не казалось мороком или миражом, не было пластичным, как глина. Огонь обнимал темноту, а она обнимала его в ответ. В этом не было ничего страшного. Гриллби чувствовал запах Гастера. Он был не то, чтобы неприятным, а скорее ни на что не похожим. Так пахли старые, давно закрытые комнаты. И книги, написанные чернилами на пергаменте. Если бы века и знания обладали собственным запахом, то самые древние из них пахли именно так. Гастер заставил себя принять настолько невозмутимое выражение лица, что оно почти казалось мертвым. Это ему не помогало, ибо он действительно что-то чувствовал. Легкую дрожь от того, что чужие руки держат и не отпускают его; отголоски прежних эмоций и томительное тепло глубоко под ребрами, куда мог добираться лишь огонь Гриллби. Гастер мог ощущать его пламя и привязанность его души, но взамен ему нечего было предложить, кроме холодных объятий и осторожных прикосновений.  — Разочарован? — спросил Гастер, когда его все-таки отпустили из кольца рук. Гриллби медленно покачал головой из стороны в сторону. — А веришь ли ты в то, что я на самом деле здесь? Бармен кивнул, буравя пылающим взглядом своего собеседника. — Большего, на самом деле, и не нужно. Верить и помнить, — Гастер впервые за вечер улыбнулся. Улыбка гротескно исказила его изборожденное шрамами лицо, но теперь оно хоть не напоминало маску. Да, воспоминания еще хранились в его памяти. И некоторые из них оставались нежными и добрыми, благодаря тому же Гриллби. — Как часто я бывал тут раньше? Сколько раз включал ту песню об огоньках и подтрунивал над тобой? Сколько раз ты смеялся над моими заверениями, что музыку можно сделать качественнее. А я так и не успел починить твой старый музыкальный автомат, как обещал давным-давно. Почему ты его вообще до сих пор не выбросил? — Потому что ты пообещал, что обязательно придешь и починишь его, — признался Гриллби. — Ты ведь пообещал. — Какой же ты сентиментальный. За это ты мне и нравишься. Всегда нравился. Жаль, что я не признался в этом раньше. А ведь я многого не сделал, не сказал, не совершил. Даже не видел того, что буквально было перед глазами. Правду говорят, что возможности начинаешь ценить, только когда их теряешь. Теперь я понимаю, что меня сюда тянула не память, а… — последнее слово, которое произнес Гастер, потерялось и потонуло во вновь возникших «помехах», которые будто были родом из старого телевизора. Но можно было догадаться в том, что именно он хотел сказать. — А ты можешь хоть немного задержаться здесь? — с легкой надеждой поинтересовался Гриллби. — Это уже зависит не от меня. Моя физическая оболочка все равно будет становиться тоньше и прозрачнее, пока, наконец, меня снова не затянет в неизвестность. Я чувствую, что это скоро снова произойдет… Вдруг Гастер чуть поддался вперед, словно сработала какая-то внутренняя пружинка. Наклонившись прямо через барную стойку, он одарил Гриллби легким поцелуем в губы, таким же невещественным и неощутимым, как последний вздох майской мушки. Целуя, он медленно таял в темноте, пока не исчез совсем, оставив после себя только этот поцелуй, как напоминание, как единственное подтверждение своего существования. Совсем как улыбка Чеширского кота, только гораздо эротичнее и приятнее. Гастера вновь поглотила тьма, из которой пока не было выхода. — Жди меня завтра. И всегда, Гриллби. Не забывай, — прозвучал в голове бармена тихий шепчущий голос. Сквозняк задул одинокую свечу на подоконнике, раздался короткий сухой смешок, а затем вокруг огненного парня вновь сомкнулось ледяное молчание. Бармен так и замер, касаясь пальцами собственных губ, словно пытаясь нащупать тот самый холодный поцелуй. Он снова остался совершенно один. Часы начали отбивать два часа ночи, словно время вдруг вернулось немного назад. Или же бармен просто выпал на какой-то краткий миг из реальности. Теперь можно было закрывать таверну на ночь, чтобы утром опять прийти на работу и молчать, ожидая заветного часа. Но Гриллби все равно будет ждать. Ровно столько, сколько нужно. И пусть для этого понадобится целая вечность. Он будет ждать того дня, когда Гастер вернется насовсем, а не на несколько минут, потерянных в вечности; не в час, когда грань миров достаточна хрупка, чтобы ее пересечь, а в любое другое время. Гриллби будет терпеливо ждать, как делал он это каждый день, с тех самых пор, когда о Гастере позабыло все Подземелье. Ведь ему хотелось снова обнять свою личную тьму с белым, будто фарфоровым лицом. Ведь именно в этой темноте его огонь горел ярче, а слова звучали счастливее.