Смутно

Почему они сгорели, как бумага? Но если и так, то где осыпались? Как собрать, чтобы съесть? Или не этими вопросами задавались на ночь глядя, пересматривая цветные картинки о чувствах, не слишком высоких, но достаточных, чтобы сорваться, разбиться? Взобравшись на вершину, скажи, неужели всем сразу хочется вниз, чтобы заново…? Больные на голову. Больные на душу. Или не знали, чем закончится? Глупостью. Если с глупости начиналось. «Давай попробуем». Знали и чувствовали. Но предвосхищать не всегда - фора, думать - тем паче. Ветер в голове служит некоей гарантией истинной безопасности. Но додуматься до того возможно только в условиях обратных - по уму, что само по себе противоречиво. Правды нет ни в чём. Вчера было вчера. Оно уже случилось, опрометчивое, перечеркнуло больше, чем успели нарисовать. Пришёл обозлённым, высказался и бросился прочь, не наутёк, но отважно. Потому что не устраивало непонятное «вдвоём» и неописуемые перспективы, свалившиеся с мягкого языка. Так что, выходит, когда просишь больше от чистого сердца, так или иначе останешься в виноватых? Благие намерения выдумали, а дорогу до Ада - стелить самим? Из-под одеяла белые стопы - вон. Не очень холодно и не так жарко. Упиваться небом потолочным вместо звёздного. Итак, он сделал вывод: у обычных людей не бывает, чтобы разгорелось, спалило и тут же - стихло. В чём-то крылся подвох. И чем сильнее он пытался задуматься, тем прочнее укреплялось неверие. Привязанность синтетическая, глубоко эгоистичная. К тому, как человек движется для тебя, как в твоём присутствии живёт, как ласкает. И на большее отсюда рассчитывать - кощунственно. Он посмел предположить (вообразив траекторию в одиночку), что они смогли бы взять новый горизонт, пройдя по воде Иисусом. И за руки держаться было бы не обязательно, уделять много внимания тоже, но лгать не стоит - такого-то и хочется. А потому Тэхён высказал, как на духу, сдуру. Но необдуманное - почти всегда верное, так? Наверное, обжёг. Заметил уже после, когда глаза напротив застыли в недоумении, и руки, обращённые с объятиями, вернулись ко швам, а в голосе проступила строгость. Такого не бывало прежде. По отношению к той глубине, которой (не было) не просили. Написать ему - перешагнуть гордость. Обкусывать губы и всё равно не спать - вдвойне отвратительно. Да и за что, собственно? Напрашивался на эти смятые, потёртые кадры? Неужели гнался за ними сутки напролёт? Не сутки. И случилось далеко не вчера, но память капризна, ей бы всё приблизить и не отдалять настолько, чтобы нам отпустить полегче, ей подавай страдания в деталях, извращенскую подетальную раскардровку. Поэтому прошлое, как одно долгое вчера. И забывать никого нельзя. Бзик. Правило. Завет. Не то. Оглобля вместо лёгких, тяжесть в плечах. Сделать несложное - напомнить о себе. Да будет так, пока есть к кому обратиться. Потому что. Завтра без прогнозов, никогда не знаешь, придётся ли объявиться в раз следующий. Напечатано быстро и коротко. «Чонгук?...» Ответ не приходил. Ни полчаса, ни час. Около пяти утра у живота раздалось урчание телефона, голодавшего по сообщениям. И проснуться труда не составило, не засыпая вовсе. Что там - безразличие, ненависть? Лучше ненависть, да побольше. Неожиданно. «Зачем ты пишешь?» «Ты знаешь, зачем». «Не знаю». «Я сказал тебе, чего хочу». «А мне что с этим делать?» Он видит его сквозь строки, его злость, нервно дрожащие губы. В складках одеяла будто черты. Нехватка. Подумать бы, что настолько. Вспыхнув, Тэхён сел на край кровати и откинул телефон. Чонгук разбираться не хочет. Не любитель трудностей, не фанат сложных отношений. Спорить с ним, доказывать? А что доказывать? Хоть кожу с себя срывай, капитулируя на зиму в посудину, где кто-нибудь сварит из костей бульон. Бессмысленно. «Тэхён. Я не могу, как ты». «Хорошо. Можешь сделать для меня кое-что важное?» Там представляются мучения и пробежка по кругу. Он никогда не сидит спокойно, когда взволнован. Но страшно другое. Если он подложил руку под голову и лениво печатает одним пальцем, шипит на автозамену, путающую карты. Подтверждает сказанное. «Что сделать?» «Ты можешь мне позвонить?» Неуверенность. Достойный ли ход? После всего, что было. В две недели вложили годы. Плохое кровообращение. Заживление замедленное. И некоторые синяки-призраки до сих пор на теле, одни желтоватые от хватки, другие - полумесяцы укусов. Тэхён не ищет их в зеркале, они - какое-то дьявольское проклятие и болезнь. Он точно не скажет, они вообще - вылезали из постели? - вытаскивая чужие ножи из спин и зализывая друг другу раны. Тогда это было честно, правильно, переплетать с ним пальцы, судьбы. Их не топило, то есть, нет. Не то. Ковчег давно отплыл, а они счастливо встретили погибель, заходясь эйфорией оставшихся тварей. И она оказалась неплоха на вкус. Там, на дне, горячо и солоно. Они отпускали каждый своё, а на губах согревали шёпот, никому больше не предназначенный. Все задетые струны были уже повреждены, и трещины не зарастали запросто, в них не пытались залезть с головой, утоляя любопытство, их множили. И с горячих затылков, по теневым впадинкам, сливались слёзы. Кожа выплакала всё, кожа исстрадалась и тем самым получила исцеление. Тэхён надсадил глотку, сокрушённый желанием, и у обрывов рук, и по изгибам губ - распадаясь, слушал реквием. Такие ночи, забвение…! Вернулся бы, впитал каждый их атом, если бы гарантировало продление. …Звонок. Ого. А это сильнее, чем кажется. Сердца слышно не будет. Ладони вспотели. Голос сорвётся, сломается, как у костлявого подростка. Тэхён, Тэхён, в руки себя возьми, прекрати! Уже всё выяснили, перебрали столько вариантов, и в каждой развилке - тупик. Изначально там поселившийся. Ровно с той минуты, когда ты ему позволил, когда отдался, но ещё позже, когда обнаружил его прикосновения в пустой квартире и в целом - повсюду. Поначалу подобное пугает. Прежние не переснимались. И это натолкнуло на мысль, что обменялись не телами. Он выдохнул громче рассчитанного, и Чонгук, собиравшийся (это угадывалось) выдавить своё нетерпеливое «ну», перехватил его вздох и почувствовал совсем рядом, ощутил пальцы. Тэхён их зарывал в волосы, а потом резко срывал вниз, терзая вдоль и поперёк покрасневшую его спину. Выгибался он красиво, задетый жаждой обладания, теснился ближе. Музыкальным оформлением ушедшей поздней осени становились… стоны. И стыда не испытывали. Но было ли это исчерпывающе, всё? Сугубо личные представления на заказ, они лежали под дверьми, несколько коробок без надписей, несколько тысяч кассет, на каждой из которых по шестисекундному фильму. А при солнце, если оно заливало ту комнатушку, не было ли простых минут, когда волосы Тэхёна отливали золотом, его сонные тихие глаза становились единственным, во что хотелось верить? И Чонгук смотрел на него, в него и сквозь, в их прошлое, которого не было, и оттого совсем немного - жаль. — Не знаю, зачем попросил позвонить, — Тэхён заговорил, и Чонгук увидел: сидит сгорбившись. Темень вокруг. — Всё равно, ты не станешь слушать. Да? — Я слушаю. Говори. Но так ли убедительно он отвечает? Стоит ли жёстче? Чонгук спустил ноги на пол. И сидел на той же кровати, только с другой стороны. Вспомнил. Тэхён рассказывал, как много раз ему делали больно, как всё, что они видят - возвращалось назад, превращаясь из чьих-то подарков обратно в людей. Тэхёна оставляли, ожидая невозможного. Чонгука оставляли, разочаровываясь в ожиданиях. Сначала эта сказка на одну ночь, договорённость среди килобит и мегабайтов, не обещала затягиваться, даже мельтешить лёгким эпиграфом. И безо всякой надежды на продолжение, они отсняли столько пилотных оголённых серий, что любой режиссёр ушёл бы праведно, совершив элементарный суицид со вскрытием. Не требовали взамен ничего, кроме единения и отсутствия глупых вопросов, всё интересное заключалось в умении создать с нуля, объять необъятное и воплотить немыслимое, используя по минимуму слов. Конструкции из вздохов и взглядов. — Я не хотел, чтобы всё так обернулось. Блять, ты понимаешь, что я хочу вернуться обратно? Зачем мне это сдалось? Тебе оно надо? Я ляпнул тогда, не подумав. Ванильное - не моё, не в кассу. Да, ты прав, мы друг друга совсем не знаем… «Я запомнил все твои родинки, рассказы, шутки». — И общего у нас мало. «Мы и есть общее». — Но когда я пытаюсь тебя забыть, всё что у меня получается - снова помнить. Меня достало это дерьмо, я не могу так больше. Месяц за месяцем одно и то же. Чонгук, иди к чёрту. — Тэхён. И это особый метод сказать «стоп». Интонацией, за которой слова читаются телепатически. Он замолк. А дыхание нет, оно продолжалось и усиливалось, и обратиться водой, чтобы стечь в микрофон - не такое уж и безумие. Убийственно молчать, приближаясь к двери, и увидеть - замка нет. Всё это время ты был не заперт и не защищён. В то время, как недели уходили и врастали острыми кристаллами вовнутрь. Растили-то - что? Способность ампутировать чувства? Тэхён вздрогнул, услышав шаги. На той стороне. — Ты встал? Ходишь? — Хожу, — отвечает Чонгук. — Можно ведь? — Тебе трудно запрещать что-либо. — Вот и спасибо. То, что не заучено - должно повторяться, пока не выучишь на зубок. Хлопок. Отключено. Гудки. Какие раздражающие. Саднит в глотке. И это что, что? Слёзы? В самом деле? Абсолютное сумасшествие. Не час и не два, не сутки и не двое. Провал в забытье. А на руках нет и адреса. Люди вообще ходят друг к другу в гости? До сих пор? Как странно. Из дома в дом, под разными крышами, живут в одинаковых коробках и пустотах, обещают многое, чтобы видеться как можно реже. Сами кукольные, холодные, к жертвам не готовые. Выходить на лютый мороз во имя эфемерного нечто, как подвиг современности. Номер не отвечает. Тэхён докатился до того, что названивает и пишет. Безнадёжно. Забросил и отругал себя, прилично надрался. Надраться всегда помогает на пару часов, потом снова ломка. Не хотел бы ли ты, Чонгук, выехать вон? За этим они созванивались, ничего не упущено? Гораздо больнее принимать удары внезапно, не имея возможности подумать. Собираясь восвояси, Тэхён замечает его. Через дорогу. И поступает прямо пропорционально желаемому, то есть - бездумно. Уходит вон. С его точки зрения, быстрота в погоне важна, важна надёжность и верность вредности, принципу. Но если бы он знал, как медленно шагает, движется черепахой, ползёт невзрачной мелочью по асфальту, теряя на ходу всё, от мяса до костей. — Тэхён. И этот могущественный голос, голос одной ночи, умноженной на четырнадцать, раздаётся за спиной. Видимое впереди - исчезает. Чонгук ловит его и разворачивает к себе, требовательно, но плавно. И если бы прижал сильнее, господи, стёр бы его до крови. Тепла этого - до слепоты, как много, и Тэхён собирает руками, водя по лопаткам, а вдохнуть может едва ли. Друг другу в глаза смотреть - не типично ли? А у сердца припадок. И жарко, жарко. Не то, чтобы с порога и в постель, но выстрадать придётся. Чонгук льнёт, жаждет, забирает. Вот оно - настоящее. И горячие губы, и сильные руки, нежная кожа, под глазами тоже следы сурового недосыпа, в улыбках нездоровая радость, что сталось бы с ними, не будь безрассудства? Кроме как обниматься, целовать его, нащупывая потерянное, но как оказалось, неизменное, и предъявить нечего. Тэхён бы всучил душу, но надеется, они найдут путь менее кровавый, если уже не свершилось. Чонгук целует его под снегопадом, не отпуская ни на миллиметр, Чонгук шепчет ему возвратно обдуманное. Тэхён понял, что там было: в телефонном звонке. Не шаги прочь. Чонгук шёл к нему. Просто немного дольше.