В жопу Рождество

Хичолю тридцать один. — Ну, я знал. У Фонтана радуги снова шумела пёстрая толпа: раскачивалась из стороны в сторону, кочуя от набережной к торговым палаткам, рябила и свербела, как испуганный жук-скарабей. Светомузыка подсвечивала тёмное небо то в ярко-алый, то в лазурно-голубой, нетрезвые музыканты мучали струны ни в чём не повинных гитар, дети игрались с бенгальскими огнями, а группа подростков тайком разливала по пластиковым стаканчикам дешёвое шампанское. В воздухе пахло морозом, но с неба за весь декабрь не упало ни одной снежинки: тонкая наледь на асфальте поблёскивала в свете уличных фонарей, на живучем газоне сверкал иней — только и всего, и если бы не упрямые календарные листы, пейзаж за окном вполне бы мог сойти за украденное у ноября студёное утро, когда холодно на рассвете, но ещё вполне комфортно днём. На рождественскую сказку не похоже совершенно, но то ли дело было в месте и выбранном времени, то ли причиной тому оказались проклятые сантименты, но Донхэ проснулся с мыслями о празднике и впервые за долгое время подумал не о загруженном новогоднем расписании, а о несчастной ёлке и пёстрой обёрточной бумаге. Рёук, не иначе как словив очередной творческий приход, накупил с десяток рулонов, и если он не планировал поменять обои в гостиной, то, вероятно, задумал капитальный ремонт в коридоре — куда ещё деть почти пятнадцать метров блестящей дряни, Донхэ не представлял. Ещё, возможно, дело было в нём самом. И в Хичоле, который ближе к полуночи вышел из общежития, накинув символический пуховик, и как будто бы демонстративно запихнул телефон во внутренний карман. То есть взял его с кофейного столика, потряс в воздухе, будто знаменем, и, картинно заломив бровь, опустил аппарат в карман. На взгляд Донхэ, спектакль собрал недостаточно зрителей: Кюхён и Рёук негромко шептали себе под нос «A 'Good' bye», остальные были заняты на съёмках, и никто из них в общем-то не планировал отмечать день в день, так что на отправившегося в самоволку хёна внимания обратили чуть. И Донхэ бы тоже с места не дёрнулся, но на дворе было Рождество две тысячи тринадцатого, Хичолю как раз натикал тридцать один год, а без малого десятилетие на сцене учит некоторому суеверию. Шивон перед концертами парковался только на крайнем левом месте в первом ряду (и, помилуй вас боги! это место по ошибке занять). Йесон подкладывал монетку в ботинок (в правый; в большинстве случаев). Чонсу пил кофе вместо чая (когда об этом вспоминал). Хёкджэ молчал за завтраком (действительно молчал). Кюхён… Был выше всего этого, но держал язык за зубами. Так что Донхэ махнул рукой встревожившемуся было Кюхёну и по дурацкому наитию отправился к Фонтану. И не прогадал. Хичоль сидел на том самом символическом пуховике и невидящим взором смотрел куда-то мимо моста. Из-за мерцающего света казался почти прозрачным и по вполне очевидным причинам — насквозь продрогшим. Между пальцев тлела сигарета, в глазах догорали фейерверки: первый залп рассыпался по небу рыжим пожаром, и пропахший шампанским и сахарной ватой воздух тут же пропитался густым дымом. «В каждой машине под тентом — своеобразный взрывной орган, с мортирами разных тональностей для цветовых симфоний. Норматив времени развертывания — 12 минут. Боевой расчет — один человек. Он, водитель и оператор установки», — много лет назад объяснял Донхэ отец. — Пахнет не порохом — ацетоном, — вдруг поправил Хичоль, и Донхэ понял, что последнее произнёс вслух. — Он в составе хитровыдуманных херовин, выложенных внутри сферы. Порох добавляют в сердцевину. — Бессонная ночь в гугле? — Пьяный вечер в баре. Хиним подвинулся, и Донхэ устроился возле. Вид отсюда был точь-в-точь как в две тысячи восьмом, да и пахло от хинима также — табаком и неописуемо дорогим парфюмом. Донхэ даже на секунду потерялся: во времени и в себе самом. Собрался было ляпнуть какую-нибудь глупость, или толкнуть того в бок, отпустить какую-нибудь нелепую шутку и тоже — затянуться и молча уставиться куда-то за невидимый горизонт. Уже потянулся за сигаретой, но Хичоль вдруг дёрнул уголком губ и не в пример себе, двадцатишестилетнему, сказал: — Я буду самым живучим ублюдком. И сам протянул сигарету. На это Рождество подпевали Джорджу Майклу. — Я прослежу. Это было далеко не последнее их Рождество.