Фарфоровая смерть

За окном тихо падал подсвеченный уличными фонарями снег - белый, пушистый и наверняка холодный. За толстым стеклом не было слышно, как он шуршит по крышам, пустым тротуарам и дорогам. Неровный свет луны то пробивался из-за лёгких невесомых туч, то пропадал, растворяясь в их рваном кружеве. На оконном стекле дневная метель рассыпала искристые перья свежего инея, которые пришлось аккуратно, чтобы не поцарапать стекло, соскабливать ладошкой. Редкие машины, с тихим рокотом проносившиеся по узкой улочке, были похожи на маленькие сугробы, почему-то фыркающие дымом и копотью. Из соседней комнаты послышался скрип деревянных половиц - хозяйку мучила бессонница, но опасаться было нечего: она сюда ночью не заходит, поэтому я не стала возвращаться на место. Прислонившись лбом к ледяному стеклу, я с любопытством наблюдала за сонной, но живой улицей. Шустрой тенью промелькнула запорошенная кошка, неспешно прошёл молодой юноша в яркой курточке. Прошёл до угла, где уже час, прислонившись к кирпичной стене, стояла легко одетая девушка, вынул из верхнего кармана сверкнувший в темноте нож и перерезал ей горло. Жалобный крик чуть-чуть пробился сквозь окна, но люди от такого не просыпаются, а я ничего сделать не могу. И не надо. Я отдельно, они отдельно. Повернув голову, я наткнулась на внимательный взгляд Тауриша. На его безупречном лице, как и всегда, сейчас застыла таинственная улыбка, чуть прикрывающая острые клычки. Его рука, выточенная искусным мастером, бережно поправила прядь волос, выбившуюся из небрежного пучка. Хозяйка считала, что мы идеально смотримся вместе, и она была права. Совершенные... куклы. И сейчас, на этом удобном подоконнике, мы смотрели друг на друга и тихо сожалели, что мы лишь куски дорогого фарфора, по счастливой случайности получившие душу. Хозяйка, видимо, ощущала это, вот и любила. Куски фарфора. Какая ирония. А мы прекрасно понимали, что никакие шарниры не заменят подвижности настоящего, человеческого тела, тепла живой крови, стука сердца... Мимики. У нас одно и то же выражение лиц, и иногда невыносимо больно знать, что ты не можешь ничего выразить простым движением тонких, но прочных век. Мы не можем говорить - чем? Да и если были у нас голосовые связки и язык, мы бы не смогли произнести и слова.Не знаю, как, но не смотря на это мы общаемся. Мысленно. - У тебя новая трещина, Эитнэ, - грустно заметил Тауриш, сверкнув бирюзой в полумраке, - На ноге, скоро и хозяйка заметит. Я опустила взгляд на голень, где и в самом деле медленно, но неуклонно росла трещина, незаметной пока чертой делившая ногу на части. Я старею и разваливаюсь, хотя мне всего год. - Ничего, она просто закажет запасную... Хотя, нет, у неё есть. Помнишь, от Матильды? - Помню, - мысленно сморщился парень, - Прежняя фаворитка... Как вспомню, трещины по позвоночнику змеятся. Я подняла голову на него, посылая улыбку. Матильду было сложно забыть. Колоритная японочка с коралловыми губами очаровала Тауриша, ночами напролёт пытаясь его соблазнить. Это смешно. Куклу? Не знаю, чем она думала. Но парень не растерялся и ловко столкнул её с полки. Надо сказать, что BJD - фарфоровые, чаще всего японские куклы от сорока сантиметров - очень легко бьются и трескаются. И Матильду спас только ворох кружевных юбок и подъюбников, страсть хозяйки к исторической проработанности. Точнее, спас тело. Но не голову, которая разлетелась буквально в крошки. Зато у меня появилось запасное тело и шикарный парик со сложными переплетениями кос, цепочек, локонов и прядей, украшенных рубиновым бисером. Он хорошо смотрелся на каштане волос, вплетая в причёску сложные красноватые блики. - Завтра нас понесут в студию со змеями, слышал? - вспомнила я хозяйкин разговор по телефону, - С живыми. Насколько я поняла, эротическая. Он медленно кивнул. Новость не вызвала у него никаких эмоций, ведь какая разница нам, кускам фарфора, в каких позах стоять. Хоть с одеждой, хоть без - мы идеальны. И эротика для нас всё равно, что собачку выгулять - не проще и не труднее обычного. У хозяйки было много кукол. И много фотосессий, немалую часть которых составляли заказные. А что для людей интереснее всего? Правильно. Я придвинулась ближе и холодным комком свернулась рядом, положив голову на его колени. Он зарылся гибкими шарнирными пальцами в мои настоящие, человеческие волосы, впитывая остатки живого тепла. Я прижалась к нему так, как это было возможно в наших костюмах, и ласково обняла. И он меня. Ни о какой любви и речи не шло. Нами управляли сочувствие и тихая грусть. Мы сидели так каждую ночь, до рассвета. Первые лучи солнца, забликовавшие в акриле глаз, никак не действовали на нашу подвижность. Вопреки всем фильмам ужасов. Мы двигались, но я не знаю, почему. Видели мы хорошо, к тому же, фарфор надёжно обеспечивал точность движений, и нам ничего не грозило. Осторожно опустившись на пол, я услышала дробный перестук жёстких лапок. Обернувшись, я увидела паучью королеву. Чёрная кожа скрывалась в тени, а белоснежные волосы рассвет окрасил персиком и сиренью. Красные глаза, как и у всех нас, мягко светились в темноте. Она быстро пробежала и прыгнула на полку, ловко спружинив всеми шестью ногами. Человек-паук в самом прямом смысле, вместо обычных ног начиналось шершавое, пластинчатое тело и суставчатые лапки. С вершины шкафа, из самого тёмного угла медленно и вальяжно, рисуясь, спустился наш демон, сладко потягиваясь. Потолки у нас очень высокие, под четыре метра, а шкаф был почти три, и на его крышу мы утаскивали все понравившиеся нам вещи. Люди туда не лезли, а если и заглядывали с тряпицей и ведром, то сваливали на кошку, любительницу высоких предметов. Аристарх любил лежать на куске белого, но пожёванного меха, который приятно щекотал кожистые крылья и кручёные рога. Он, перебирая ногами и цепляясь крыльями и гибким подвижным хвостом, залез на ту же полку. Алые огоньки зловеще светились во мраке. Акриловые глазки, а какой эффект. Эльфы никуда не уходили, а мы, не спеша особо, дошли до шкафа. Из-за пышных юбок забраться туда было сложно, и помогал мне тот же Тауриш. Оглядевшись, я села на диван, положив одну руку на мягкий шёлк подлокотника, а другой прикоснулась к волосам. Огляделась на других, тоже застывающих и поправляющих друг друга кукол. Энтоэль объяснял забывчивому дроу, как тот должен держать меч, а Ртуть скалился и кривлялся, обзывая светлого светляком и перфекционистом. Мысленно напомнила Ллот положить руку на пояс. Королева благодарно кивнула. Скрип половиц в соседней комнате. Мы замерли. Послышался шорох надеваемой одежды, перемешанный с заспанным ворчанием на раннее утро. Хозяин тихо, чтобы не будить заснувшую наконец хозяйку, собирался на работу. Он, шаркая старыми, но удобными белыми тапочками, прошёл на кухню, где сразу же поставил на плиту чайник. Нагревающаяся вода громко заворочалась в железном животе посуды, заглушив все остальные звуки. Но шаги мы услышали. Он вошёл в комнату в одних толстых шерстяных носках, чтобы не топать. Медленно открыл дверь и протиснулся в освещённую утренним солнцем комнату. Он прокрался к самому дальнему шкафу и замер, пристально вглядываясь в наши напряжённые фигуры. Долго так стоял. Трещины с позвоночника медленно расползались по всему телу. Но хозяин тряхнул головой, отшатнулся от шкафа с судорожным выдохом. - Показалось... - шепнули его губы. *** Весёлая и сияющая, впорхнула хозяйка - красивая женщина под тридцать, стройная, гибкая. Длинная бежевая юбка и серый свитер с толстыми косами и кручёными узорами казались тёплыми даже на вид. Она улыбнулась нам, оглядела свою немаленькую коллекцию цепким взглядом - не упал кто? не сбилась ли причёска? не порвана ли у кого одежда? и, самое главное, нет ли роковых трещин? Трещина была у меня, но её не заметили с первого взгляда. Только когда она летящими шагами подошла к нам и взяла меня с Тауришем на руки, проверяя перед съёмкой, она нахмурилась и, сбегав за запасной деталью, отремонтировала меня. Хотя лучше трещина, ведь нога была от Матильды и немилосердно жгла. Чужая, неродная, даже чуждая. Осмотрев, хозяйка бережно уложила в коробки нас, бордовый диванчик с бархатными, шитыми золотом подушечками и несколько свечей. С этим, надо сказать, немаленьким грузом она вызвала машину и отправилась в студию. *** Но студия была пуста. Крепкая стальная дверь не пропускала ни звука - что голос, что стук. Оживлённый жилой подъезд вдруг вымер, наполнившись вместо людей гнетущей, густой тишиной, которая мерзко звенела в ушах, отдавая болью в виски. Только сонная чёрная муха лениво жужжала под потолком, с интересом поглядывая на потенциальную добычу. Хозяйка в растерянности простояла на пороге, помялась, постучала ещё раз. Потом достала простенький телефон и позвонила владелице студии. Ответом ей были гудки, а затем усталый мужской голос спросил: - Да? - Здравствуйте, позовите Аннушку! Прошу вас! - облегчённо выдохнула женщина. Но камень на душе никак не хотел таять, напротив, он рос с каждым мгновеньем этой тишины. - Понимаете, - мужчина замялся, - Она мертва. Её убили этой ночью. - Вы шутите? - медленно переспросила хозяйка, сползая по стенке на чисто вымытый пол коридора. - Нет, - сочувственно ответил мужчина, - Её тело нашли по адресу... Ей перерезали горло. Если у вас есть возможность, приедьте на место и ответьте на несколько вопросов. - Конечно, - выдавила из себя женщина. Это было прямо под её окнами, но ни звука не донеслось через толстые стены дома. И только мы были молчаливыми свидетелями. Хотя кому до нас сейчас? Приехав, она чуть не вынесла дверь такси, за что водитель сначала возмутился, но был быстро успокоен зелёной бумажкой. У хозяйки дрожали руки, и наша сумка сильно тряслась. Как на ухабистой дороге. Пару раз она почти уронила её, но вовремя подхватывала драгоценный груз и спешила дальше. Почти бегом она подлетела к полицейской машине и хрипло выдохнула: - Где? Полицейский посмотрел на неё, нахмурился, но узнал голос из телефона и показал труп. Да, это была Аня. Тёмные волосы, красный шарф с ржавыми пятнами крови, ржавый асфальт, снег, стена... Из человека много натекает. Дальше была волокита с документами, расспросы и бесконечные причитания, почему же она не увидела и не услышала... Зато видели мы. И парня в яркой куртке, и нож, и вообще всю сцену, но, повторюсь, кто бы нас выслушал? Плачущая хозяйка вернулась домой и, резко скинув звякнувшую (Больно!) сумку, пошла на кухню, где ещё долго звенела стеклянными бутылками и рюмками. Спустя полчаса она вошла в нашу комнату, окинула злым взглядом кукол и сквозь зубы прошипела: - ПрОклятые твари... Это всё из-за вас! Вы её убили! Продать... Продать всех к чёр-ртовой матери! - её пьяный крик снизился до вполне осознанного шёпота. Она ещё несколько раз кивнула и удалилась. На пороге окинула сумку ненавидящим взглядом и с размаху, от души, пнула. Раздался хруст, к счастью, дивана, но женщина решила проверить. Она достала нас, и, обругав, водрузила на полку к остальным. Когда хозяин вернулся с работы, она очень тихо и холодно сообщила ему, что продаёт свою коллекцию. - Всю? - охнул он, - И не жалко? - Они напоминают мне об Анечке, - судорожный всхлип, - Я не могу на них смотреть... Продай их. Ах, как жалостно, как горько она плакала... Её красивое лицо покрылось неровными красными пятнами от слёз, размазанных по сухой коже льняным платочком с ручной вышивкой. Серый глаза приобрели яркий и насыщенный стальной оттенок, который словно светился. Как у нас. Гримаса, исказившая её лицо, просто не поддавалась описанию, и сердце мужа дрогнуло. - Хорошо, солнце моё, - вздохнул мужчина, обнимая её, - Как скажешь. Мы переглянулись и одновременно выругались.