Здравствуй, МакКен

Новый день графа Сиэля Фантомхайва начинается с привычного себастьяновского "Доброе утро, милорд", отодвигаемых штор и чашечки горячего... Впрочем, нет, не так. Совершенно, абсолютно точно не так. С некоторых пор дворецкий больше не будит своего господина по утрам, неуклюжие слуги не нервируют, а сам Сиэль... С некоторых пор он больше не разбирает бумаги, не заключает договоры и не расследует преступления. С некоторых пор он больше не граф Фантомхайв. Он и сам не знает, с какого момента привычный ему мир начал давать трещину. Не помнит, когда исчез Себастьян и когда глаз освободился от печати контракта, когда появились невесть как вернувшиеся с того света родители... Откуда-то он знает, что к этому причастен Гробовщик, но это лишь порождает ещё больше вопросов. Собственного дворецкого словно больше не существует, прежних слуг и след простыл, и лишь Танака остаётся привычной составляющей его дома. Временами Сиэлю кажется, что всё это одна большая галлюцинация, или умело внушённая иллюзия, или даже сон... Иными словами, что угодно, но только не реальность. Однако это, страшно представить, ещё не всё. Мало ему было головной боли, так ещё вдобавок и этот объявился. Этого зовут МакКен (и снова Сиэль не помнит, когда это обращение заменило привычное "Транси") и теперь он нервирует Фантомхайва вместо слуг своими каждодневными визитами. Сегодняшний день, к сожалению, ничем не отличается от предыдущего: вместо Михаэлиса больше-не-граф Сиэль Фантомхайв слышит совершенно другого чело... другое существо. Первое время он честно пытается притворяться спящим, но надолго выдержки юноши не хватает. Едва он открывает глаза, как тут же натыкается на чужой внимательный взгляд. В голубых глазах напротив, как и в изгибе вечно ухмыляющихся губ, угадывается улыбка. Затем улыбка становится более явной, и губы произносят: — Доброе утро, Сиэль. Снова он здесь… В который раз? Подобные появления становятся до того частыми, что даже раздражаться из-за них нет ни сил, ни желания. Что, впрочем, не мешает Фантомхайву мысленно ворчать по этому поводу. Неужели нельзя приходить хоть немного позже? Он ведь только проснулся, даже ещё не умылся и не позавтракал, а этот уже тут как тут! Внешне, однако, юноша до ужаса спокоен: вот ещё, много чести давать знать, как сильно кое-кому особо наглому удаётся его раздражать. — Здравствуй, МакКен. Тот лишь молчит и улыбается как идиот. И даже не язвит, зараза. Вместо этого он говорит: — Слышал, ты идёшь на поправку. Это хорошо, а то твоя матушка уже вся испереживалась. Знаешь, я даже завидую немного… Сможешь теперь наверстать всё упущенное. Ты же вроде хотел покататься с ними на лодке? Ну, ещё тогда, до контракта и всего остального… А ведь и правда, было дело… Тогда Сиэль тяжело заболел, и отец пообещал, что они обязательно сделают это в следующий раз. Это было как раз незадолго до его десятого дня рождения, так что «следующий раз» так и не наступил. Только вот откуда МакКен об этом знает? Помнится, Сиэль не раз его спрашивал, не кажется ли тому всё это странным, на что МакКен лишь отмахивался и говорил, что в мире с демонами, жнецами и прочей нечистью и не такое возможно. «Забавно, что ты говоришь подобное в твоём-то положении», — сказал тогда Сиэль, на что тот обиженно фыркнул. Кажется, его эти слова задели за живое, но сам Сиэль ощущал только мстительное удовлетворение. МакКен между тем приходил каждый день и болтал сразу за двоих. Сначала он упоминал Себастьяна и отпускал дурацкие шуточки на тему того, что теперь некому будет завязывать Сиэлю шнурки. Обычно после этого в него летели книги самых разных авторов (кидать в кого-то неподражаемым Эдгаром По Сиэль бы себе не позволил, а вот остальных было не жалко). Потом юноша запоздало вспоминал, что попасть в этого противного субъекта при всём желании не сможет, и всё былое веселье разом испарялось. А тот, словно не замечая, говорил о том, какие забавные у Сиэля родители. Самым абсурдным для Фантомхайва было то, что он сам, в отличие от того же МакКена, и не видел их толком. Он, как всегда, умудрился где-то простудиться, из-за астмы начались осложнения, и в итоге последние две недели юноша вынужден был провести в четырёх стенах собственной спальни. Отец, вернувшийся к обязанностям главы рода, был ужасно занят, а матушка… У матушки, вероятно, тоже было немало дел. Сиэлю так и не довелось узнать, какова официальная версия чудесного возвращения его родителей. Ему сказали, что он не должен беспокоиться о том, кто, кому, что и как будет объяснять. К нему снова относились как к беспомощному ребёнку, и юноше это совсем не нравилось. Он словно находился в каком-то вакууме, откуда не было выхода. Периодически к нему заглядывали слуги, чьи лица при первой встрече показались Фантомхайву абсолютно незнакомыми, и следили за тем, чтобы он вовремя ел и принимал лекарства. Танаку Сиэль так и не увидел, хотя слышал, что тот по-прежнему служит их семье. В итоге единственными, кто всё это время навещал его, оказались двое. И если МакКен был уже тут как тут, то Элизабет, судя по звуку шагов, только направляется к двери. Шаги тихие. Пожалуй, даже слишком тихие: видимо, Элизабет снова решила не надевать новые туфли на каблуках. Если бы не оглушительная тишина вокруг, он бы точно их не услышал. Тишина здесь очень частый и назойливый гость: из тех, что селятся на неделю-другую, обещая в скором времени съехать, но в итоге задерживаются на неопределённый срок. А ещё она точно так же давит на мозги и раздражает. Юноше порой кажется, что всё в этом чёртовом доме давно вымерло. — Эй, Сиэль, может, мне хотя бы в этот раз стоит выйти? Я в курсе, что тебе всё равно, но она как бы твоя невеста, если ты ещё не забыл, — наигранно укоряющий взгляд, усмешка. — Хотя, не скрою, мне приятно такое доверие с твоей стороны. — Меня не волнует, что ты там себе нафантазировал, МакКен. Элизабет не станет говорить со мной о чём-то действительно личном: это не в её правилах. К тому же, она всё равно тебя не… В любом случае, ты понял, что я хотел сказать. — Ну, как знаешь. Два осторожных стука в дверь, брошенное чисто для проформы "войдите", скрип поворачивающейся ручки. Усталый, потухший взгляд травянисто-зелёных глаз. Натянутая улыбка. Никаких выкриков, никаких объятий. Вид у Элизабет до того печальный, будто Сиэль как минимум при смерти. — Здравствуй, Сиэль, — тихий голос больше похож на шелест ветра. Юноша с досадой понимает, что предпочёл бы выдержать злостное покушение кузины на своё личное пространство, кучу вопросов и прочий создаваемый ею шум, чем видеть её такой. Где-то внутри противной змейкой извивается невесть откуда взявшееся чувство вины. — Ты сегодня раньше, чем обычно, — невпопад отвечает Фантомхайв. — А ведь и правда, — соглашается МакКен. Он приближается к кровати, на которую пару секунд задумчиво смотрит, а затем спокойно проходит сквозь неё. Элизабет, конечно же, его не видит. Как и все прочие, исключая самого Сиэля. — Как ты? — неуверенно, извиняющимся тоном спрашивают его. Она садится на краешек кровати, словно желая находиться на безопасном расстоянии. Держится настороженно, будто боится, что где-то из ниоткуда выстрелит пушечное ядро. Берёт за руку и смотрит на него. Сиэлю этот взгляд определённо не по нраву: так смотрят либо на смертников, либо на душевнобольных. Сиэль не спешит отвечать. Затянувшуюся тишину разрезает голос вклинившегося МакКена: — Говорит, что здоров, требует окончания постельного режима и совсем не хочет лечиться. Ей-богу, такого непослушного ребёнка ещё поискать надо! Впрочем, чего это я... Он сейчас сам всё расскажет. Как ни странно, от этих дурацких кривляний Фантомхайву становится немного легче. — Я в полном порядке, Элизабет. Можно даже сказать, совершенно здоров. Вот только, похоже, я единственный, кто так считает. Та смотрит на него с сомнением. «Замечательно, теперь она мне не верит». На нём скоро уже пыль оседать начнёт, а они всё заладили со своим «Надо долечиться». — Сиэль, я просто... немного волнуюсь. И... я слышала от слуг, что ты всё время с кем-то разговариваешь, хотя в комнате больше никого нет. — Просто рассуждения вслух. Между прочим, отлично помогает привести мысли в порядок. Как ты уже заметила, я здесь один, и достойных собеседников найти затруднительно. Привычно недовольный тон жениха действует на неё расслабляюще: взгляд теплеет, а на губах появляется лёгкая улыбка. — Потерпи немного, скоро всё изменится. У дяди Винсента сейчас много работы, но он обязательно со всем разберётся! Вот увидишь, Сиэль, скоро ты сможешь быть со своими родителями столько, сколько захочешь! Разве не здорово? Тебе лишь нужно немного подождать. «Представь себе, я только этим и занимаюсь последние две недели». Вот только почему-то он плохо помнит, что именно за это время успело произойти... В любом случае, его положение ещё не скоро изменится. Поэтому большее, что можно сделать — попытаться добыть хоть какую-то информацию. Заметив, что кузина слегка оживилась, Сиэль решает воспользоваться моментом и кое-что разузнать. До сих пор ему так и не удалось понять, помнит ли кто-нибудь его дворецкого. Уж если Себастьян внезапно исчез, то должен был замести следы — подправить остальным память или ещё чего... До сих пор никто не упоминал его имени, и юноше любопытно узнать, что за версию тот подготовил. Уволился? Умер? А может, для окружающих теперь и вовсе не существует дворецкого Себастьяна? — Скажи, Элизабет... А что с Себастьяном? — Ну вот, а говорил, что здоров... — девушка с озадаченным видом кладёт ладонь ему на лоб, проверяя температуру. — Тебе снова снился твой пёс? Выходит, теперь Себастьяна и впрямь никто не знает... Слова про сон заставляют в очередной раз насторожиться: едва ли ему снилось что-то подобное. И уж тем более, что бы там ни приснилось, он бы не стал рассказывать об этом кузине. Да уж, всё страньше и страньше... Возможно, всё дело в проблемах с памятью. Это многое могло бы объяснить. По крайней мере, Сиэлю очень хочется в это верить: другие варианты радуют его ощутимо меньше. Пока юноша строит догадки и задаётся насущным вопросом "Что происходит?", Элизабет рассказывает обо всём, что мог пропустить жених за время своей болезни. Тот, как ни странно, отвечает ей чаще, чем обычно, и кажется более разговорчивым. Прежде Фантомхайв никогда бы не подумал, что ему будет не доставать людского общества, но сейчас это действительно так. Нынешнее праздное времяпрепровождение невероятно тяготит его. Куда лучше разобраться с отчётами, заняться расследованием или даже возобновить свои уроки вместо того, чтобы и дальше целыми днями валяться в постели. Вскоре Мидфорд уходит, и единственный оставшийся горе-собеседник с авторитетным видом выносит вердикт: — Похоже, она думает, что ты совсем двинулся. Сиэлю так и хочется ляпнуть в ответ: «А знаешь, МакКен, я тоже так думаю». Вся эта ситуация ужасно нелогична, от неё за версту несёт подвохом. Почему, например, его родители — родители, которых он в детстве искренне считал лучшими на свете — ни разу не навестили своего сына? И это при том, что их долгое время считали погибшими. Вернее, они в самом деле были погибшими, но теперь все думают, будто они чудесным образом спаслись. И почему-то никого не смущает множество логических несостыковок. И кстати, откуда он сам, чёрт возьми, об этом узнал? Как он вообще пришёл к выводу, что в этом замешан Гробовщик? Положим, он догадался, руководствуясь принципом "больше некому". Но это не объясняет оставшихся вопросов. Почему он не видел Танаку и куда делись все его слуги? И что ему мешало спросить Элизабет о Себастьяне раньше? Почему он практически не помнит этих двух недель, будто и не проживал их вовсе? И ещё этот чёртов МакКен... Откуда-то ему известна куча фактов из детства Фантомхайва. Какое-то время Сиэль задумчиво смотрит на него и молчит, прежде чем наконец озвучить свои мысли: — Что если она права? Вот скажи мне, МакКен, откуда ты знаешь про лодку? Или про то, как Дитрих учил нас с отцом готовить для матери, когда она заболела? Про то, как в детстве тётушка Фрэнсис учила меня фехтовать? И про... что ты там ещё упоминал? Ты не мог всего этого знать. — Ты ведь сам рассказывал. Неужели не помнишь? Сиэль в самом деле не помнит, и это как минимум странно. Он уже не уверен в том, что всё это не плод собственного воображения. Кто знает, может, в действительности Себастьян давно съел его душу. Юноша всегда думал, что после этого исчезнет насовсем и уже не сможет ничего видеть, слышать и чувствовать. Но ведь он мог и ошибаться. Тогда всё это не более чем удачная имитация его жизни. Из собственных мыслей вытягивает чужой звонкий смех: — Хаха, просто отлично! Мало того, что собственный дворецкий убил, так ещё и какой-то нахальный маленький смертный утверждает, что я всего лишь галлюцинация! Знаешь, Фантомхайв, у тебя ужасное чувство юмора. — «В мире с демонами, жнецами и прочей нечистью и не такое возможно». Твои слова, не так ли? Или даже мои — это уж как посмотреть. Знаешь, чисто теоретически... — Сиэль, ты просто чёртов параноик. — Если всё происходящее реально, и ты в том числе, то докажи это. Скажи что-нибудь, чего я точно не знаю. МакКен лукаво улыбается (не иначе, придумал очередную идиотскую шуточку): — Хм, дай-ка подумать... У тебя чертовски красивые глаза. Я же говорил, без этой дурацкой повязки намного лучше! Как хорошо, что у Сиэля нет возможности видеть себя со стороны. Иначе пришлось бы мучительно наблюдать, как его щёки покрывает отнюдь не аристократический румянец. — Что за... Какого чёрта?! МакКен, веди себя серьёзнее! В ответ раздаётся противное хихиканье: — Ты такой забавный, когда смущаешься. МакКен тянет к его голове руку, которая, впрочем, тут же проходит насквозь. И хотя Фантомхайв ничего не ощущает, от этого неудавшегося прикосновения становится немного не по себе. — Ой, забыл. — Идиот, — смеётся Сиэль не то искренне, не то нервно. — Всегда к вашим услугам! — отвешивает тот шутливый полупоклон. Снова эти чёртовы шутовские замашки. МакКен вполне мог бы обойтись и без них, но ему, похоже, доставляет удовольствие наблюдать за вызванными таким способом эмоциями. Стоит юноше ненароком усмехнуться, приподнять уголок губ в намёке на улыбку или тем более засмеяться — словом, выказать любую реакцию, которую могут счесть положительной, — и МакКен весь оставшийся день ходит с раздражающе довольной физиономией. Примерно так же мог бы выглядеть Себастьян, разреши ему граф держать у себя порядка пятидесяти кошек. Это становится их личной игрой и (псевдо)театром одного (псевдо)актёра по совместительству: один старательно валяет дурака, другой снисходительно за этим наблюдает, делая вид, что верит этому спектаклю. И пусть играет кое-кто, по скромному мнению Фантомхайва, довольно посредственно, этому кое-кому, как и любому актёру, положено небольшое поощрение. Вместо оваций Сиэль позволяет себе чуть меньше привычной сдержанности. Не то чтобы он горит желанием подыгрывать и делать то, чего кое-кто очень нахальный добивается — это выходит непроизвольно. Все домыслы о нереальности происходящего теперь кажутся до нелепого смешными. Наверное, он просто всё ещё не привык. Не привык к относительно нормальной спокойной жизни. Не привык к тому, что всё идёт совершенно не так, как он того бы хотел. Вопросы, странности и несостыковки никуда не исчезли, но юноша позволяет себе на время забыть о них. В конце концов, в этом чёртовом мире и не такое возможно. Собственный разум не смог бы генерировать столь внушительную порцию чужого дурачества. Да и разве может всё это быть лишь плодом его воображения, если даже МакКен ведёт себя настолько... по-макКеновски? Пока что из всего, что происходит с Сиэлем, он кажется самым что ни на есть реальным. — Послушай, МакКен… Ты ведь и дальше будешь приходить? — спросить как бы невзначай не выходит, и Фантомхайв тут же мысленно даёт себе подзатыльник: это звучит как самая настоящая просьба. Сиэль ждёт ухмылочки, превосходства в глазах и слов вроде «О, ну надо же, кое-кто признаёт, что готов меня ждать», но вместо этого спотыкается о всё ту же лукавую, но оттого не менее, а то и более искреннюю улыбку. Слишком простую, до непристойности открытую и оттого возмутительно неправильную. Да, к этой улыбке он тоже ещё не совсем привык. Голос МакКена звучит удивительно тепло и даже почти серьёзно, однако прежние нотки весёлости в нём всё же проскальзывают: — Пока ты сам того хочешь, я буду приходить и надоедать тебе столько, сколько посчитаю нужным. Только смотри не пожалей: я могу быть по-настоящему невыносимым! — Представь себе, я заметил, — хмыкает юноша, встречая чужой взгляд. Странное дело: раньше он не верил в байки о том, что чужие глаза могут казаться какими-то особенными. Он, в общем-то, до сих пор не верит. Только вот... Почему тогда ему кажется, будто он вновь видит то, чего видеть не должен? В голубых глазах напротив плещутся воды океана напополам с морской пеной. Сиэль невольно засматривается: для мёртвого они удивительно живые.