Обычный вечер в «Новом Гнисисе»

      Гостеприимство нордов известно своей ненавязчивостью. А гостеприимство нордов Виндхельма, особенно в последнее время, да ещё и по отношению к данмеру, стало настолько ненавязчивым, что его уже и не разглядеть. Хоть не побили, и то хорошо. Я открыл дверь клуба и поморщился — народу в «Новом Гнисисе» собралось много, что отнюдь не способствовало ни свежести воздуха, ни чистоте. Ну да ладно, не за комфортом я сюда шёл.       Малтир разглядел меня, кивнул, подзывая к стойке.       — Лопни мои глаза, кого скамп принёс! Надолго к нам?       — Как дела пойдут, — я пожал плечами. — Может, и задержусь. Чем горло промочить?       Малтир сплюнул на грязный пол, целясь в большущую щель между досками, и хмыкнул.       — Хочешь, мёд назову флином? Мацтом? Могу и скумой назвать, мне не жалко.       — У тебя же наверняка припасено что-то под стойкой? Ладно уж, давай свой мёд, я не привередливый. Что нового, о чём люди говорят?       — Да болтают всякое. То нордам с похмелья драконы мерещатся, то легенды какие-то древние вспомнят. По мне, так все это бред пьяного нетча. А про политику тебе Амбарис расскажет, когда придёт. Походи пока, послушай, пообщайся с соотечественниками.       Я сунул дорожный мешок за барную стойку, под присмотр Малтира. Данмеры — они, конечно, свои, земляки, но иллюзий я особых не питал: бесхозным вещам могут нового хозяина найти не хуже (а если честно — то и лучше, патриот я или нет?), чем другие представители нашей славной, Обливион ее побери, общей родины. Взял поданную барменом кружку с мёдом и пошёл общаться с соотечественниками.       У стены трое тёмных эльфов, уже изрядно набравшиеся (позор, конечно, но с нордами жить — по-нордски пить, как известно), о чём-то оживленно разговаривали. Я встал рядом.       — Ну, и тут я его спрашиваю — а ты сам-то читать умеешь? А он мне гордо так отвечает: норд не читатель, норд писатель…       Эта немудрёная и к тому же бородатая шутка вызвала взрыв пьяного хохота. Собеседник остроумца подхватил:       — А вот ещё история: попали как-то на необитаемый остров альтмер, босмер и каджит…       Дослушивать я не стал, понятно всё. «И так появился первый Доминион…»       Рядом о чём-то шептались молоденькие девчонки, и я с удивлением отметил, что не у всех были острые ушки и алые глазки. Интересно, что объединяет этот симпатичный интернационал? Я подвинулся ближе и практически вклинился в тесный кружок. Девушки не обратили на меня внимания. Тёмная эльфиечка с безвкусно накрашенными губами с придыханием рассказывала:       — И тут она узнала, что он — вампир. А тот, второй, оказался оборотнем. И оба за неё борются. И она вся такая растерялась, так романтично, и этот её хочет, и тот тоже, ой, девочки, вот повезло ей как…        — Неужели такая вкусная была девушка? — удивился я.       Шесть пар глаз уставились на меня с негодованием и презрением, и я поспешил ретироваться.       В трактирном шуме моё ухо выловило слово, которое заставило сердце биться быстрее. Кто-то за спиной что-то говорил о Нереварине. За столиком у стены сидели четверо молодых, ещё и пятидесяти никому не было, данмеров. Трое внимательно слушали, а четвёртый, одетый несколько странновато, увлечённо рассказывал. Прямо на душе потеплело — интересуется молодежь историей, вон как слушают, глаза горят, рты пооткрывали. Я подошёл ближе.       — И тогда Нереварин взял кольцо и пошёл с ним к Красной горе, где собирал свои армии ужасный Дагот Ур…       — Подожди-ка, — перебил рассказчика один из слушателей. — Это же то кольцо, которое ему Азура дала? А зачем он с ним к горе шёл?       — Уши прочисть! Бросить он его хотел в вулкан, сказали же тебе! — зашипел другой слушатель. — Не перебивай.       — И пошёл он, значит, к горе — продолжил рассказчик. — Понятно, шёл не один. Были с ним посланцы от эшлендеров, и от великих Домов тоже, и Дивайт Фир, они его ещё Серым называли, всего… — парень стал загибать пальцы, — …девять героев. И спустились они в двемерские развалины, чтобы путь срезать. И там встретился им кошмарный зверь, и Фир тогда сказал, чтобы все уходили быстрее и Нереварина берегли, а сам стал сражаться с чудовищем…       Я принюхался — но скумой не пахло. Да, вот и порадовался за молодое поколение…       Озадаченный, я машинально присел за соседний столик к трём среднего возраста дамам, с унылым видом тянувшим остывший травяной чай.       — Сэра, — обратилась ко мне младшая. — А вы, случайно, не были в Имперском городе?       — Не то чтобы случайно, но был.       — О-о, как мы с сёстрами мечтаем туда переехать! Здесь, в глуши, такая тоска! А там — жизнь, там — счастье! Сёстры, ну правда же, ну бросим всё и переедем в Имперский город…       — Сколько же можно всё об одном и том же ныть, сестра! Стыдись! — Самая старшая оказалась и самой суровой.       — Ну давайте хоть сад этот старый на ферме вырубим, сёстры… — вмешалась средняя.       — Тьфу на вас обеих, — скривилась старшая. — Всё бы вам мечтать. Конечно, ждите, вот приедет к нам великий драматург, напишет про вас пьесы, про души ваши сложные да загадочные. Ага, ставить в театрах будут, весь мир слезами умоется, глядя на ваши страдания. Ждите…       Невнятно извинившись, я сбежал от унылых сестёр и отправился дальше бродить по залу. В тёмном углу потрёпанный жизнью ветеран многочисленных битв (в основном с алкоголем) что-то говорил своим собутыльникам. Я подошёл ближе.       — Эх вы, молодёжь… Да, вот в наше-то время всё было куда веселее, и люди добрее, и старших уважали. Я вам рассказывал, как нас с дружками сама Барензия посылала в Сиродил, забрать у самого… у одного важного человека её брильянтовые подвязки? И нечего ржать, подвязки. Ты, сопляк, и крестьянку ещё, наверное, без не видал, а умничаешь тут. Королевы чулки подвязками брильянтовыми прикрепляют. Что значит к чему прикрепляют, сопляк? К чему надо, к тому и прикрепляют. Может, однажды и узнаешь, к чему. Так о чём я? А, точно, был у нас с дружками девиз тогда: «Один за всех». Ну, нас тогда четверо было, дружба мужская, настоящая. Мы-то втроём не при деньгах были, а четвёртый наш из благородных, у него монета водилась. Вот он один за всех и платил тогда в трактирах, а вы, сопляки, ветерану мёда пожалели…       Растроганный, я отдал ветерану свою кружку с остывшим мёдом, и, не слушая истории о том, что они делали двадцать лет спустя, двинулся дальше.       Дуновение свежего воздуха предсказало появление нового гостя. В клуб, прижимая к себе лютню, вошла Луаффин. Я поспешил к ней навстречу.       — Как дела, птичка певчая? Сбежала из «Очага и свечи»? Неужто аборигенам разонравилось горланить про Рагнара Рыжего?       — Рада тебя видеть, бродяга! Не напоминай мне об этой песне, ради Азуры. Целый день за гроши распеваю про этого гада, да про ярла их, тоже гада. А новые, чтоб им, хиты? Нет, ну только послушай: «О Восемь, какой мужчина, я хочу от него маленького довакина». Как, ну как можно часами это слушать?!       — Ну, не заводись, перестань, — я попытался её успокоить, но на смех пробивало слишком сильно. — Остынь, после поболтаем.       Луаффин кивнула и пошла к стойке; кажется, она порывалась разбить о чью-нибудь голову свою ненаглядную лютню. Мне не особо хотелось оказаться жертвой, и я отправился послушать, о чем ещё говорят в клубе «Новый Гнисис».       Обрывки разговоров смешались в невнятную кашу, и создавалось впечатление, что тут сам Шеогорат ничего не поймет. В одном углу кто-то хриплым голосом доказывал кому-то, имя я не расслышал, что он, хриплый, его отец. В другом углу рассказывали про каджита, который чинил какой-то «примус», в центре зала дрожащим голосом жаловались, что глава гильдии воров сделал предложение, от которого нельзя отказаться, у стойки Луаффин тихонько запела древнюю морровиндскую «Правь, Рейсдания, морями». Я вздохнул и вышел на крыльцо.       Я сел на пронзительно заскрипевшую ступеньку и вдохнул холодный воздух Виндхельма. На улице было тихо и пусто, только куда-то спешил хозяин местного музея. С ночного неба на меня смотрела Секунда, а щербатый Массер прятался за высокой крышей дома Аретино. Я прикрыл глаза и вдруг подумал: а что, если где-то есть мир, в котором только одна луна? Странный, должно быть, мир. Там люди не сидят вечерами по трактирам, болтая о всякой ерунде, там приключения, подвиги, счастье. Там всё не так, всё по-другому, там-то, наверное, настоящая жизнь… Я вспомнил унылых сестёр и улыбнулся про себя.