explode

— Ты в порядке? — вопрос осыпается палёными ошмётками осколочной гранаты, прожигает стены вечно тёмной комнаты и пробивает дыру посередине груди, только чуть левее. Замирая где-то в органе, изо дня в день качающем по венам отраву. Нейтан никогда не «в порядке». Внутри него киты поют замогильные песни и бьются о стенки рёбер что есть мочи, вырываясь наружу или выпрыгивая на берег. Он не в порядке. Он не может быть в порядке, блядь, это же чёртов Прескотт, а в их семье очень уж затруднительно найти этот «порядок», если только он не заключается в показательной идеальности. Но как достичь внешнего идеала, если внутри всё вверх дном, как в комнате у… — Грэхэм, отвали, придурок ты ёбаный, — свистящим шёпотом по коже, в вены иголкой — пусть тоже испробует, что значит быть зависимым от чего-то, от кого-то. А этот только стоит, брови хмурит. Рад, сука, что пробрался в комнату, пробрался в жизнь, пробрался в Нейтана, где его и не ждали. Где давно уже никого не ждут, где замок, где семь печатей и шипы наружу: не подходи, оставь. И проник-то давно, тайком, тенью мимолётной, но как прочно. Глаза чуть ли не закатывает. — Да что ты знаешь, — звучит слишком жалобно для Прескотта, слишком больно для Нейтана. Нейтан любит слушать пение китов. Они успокаивают и почему-то всегда кажутся слишком большими для таких маленьких проблем. Ему хочется стать ближе к ним, таким же большим, величавым, таким же непробиваемым. Чтобы похуй. Чтобы петь. Нейтан любит китов. Но боится воды. Это заставляет его кричать. Протяжно, так, чтобы у других закладывало уши, но вместо этого из глотки вырывается только хриплый выдох, пока белая таблетка не исчезнет с кончика языка в истерзанном горле, пока градус не отравит искалеченную печень, пока по истончившимся венам не заструится отрава. А потом Прескотта долго тошнит от: — Они не помогают, блядь. Они больше не помогают,… — Уоррен. Потому что даже Чейз не поймёт, почему так больно, почему нельзя просто забить на очередной проебавший все свои якобы лечебные свойства препарат. А что с алкоголем мешать нельзя — это уже не важно. Мысли умеют прожигать мозг не хуже банки разъедающей кислоты, припасённой для трупов. Косточки Рейчел бы растворить, а растворяется рассудок Прескотта, да с каждым днём всё больше и больше, сильнее и сильнее. И вместо пустоты нескончаемая злость, чтобы потом твердить: «Прости, прости,» — кому попало. Если повезёт — тому же Уоррену, тот хотя бы привыкает давно. Перед ним хотя бы уже не стыдно. Нейтан плавится от мыслей, а после — плавится под чужими руками, успокаивающе обнимающими на всё той же сраной кровати с чёрным покрывалом сверху. Нейтану хочется выблевать себе лёгкие, чтобы перестать дышать, перестать быть, но он задыхается от кашля, не в силах справиться даже с этим. Может, прав отец? Младший Прескотт никогда не был достоин своей фамилии. — Ты не в порядке, — тупым заключением из тупого рта тупого Грэхэма. Гик разбирается в химии, физике, математике, «Докторе Кто», абсолютно всех фильмах, но совершенно не умеет разбираться в людях. Потому и цепляется к Нейтану репейником, потому так и не исчезает, в отличие от других. — Катись на хуй, — щурит глаза Нейтан, а внутри всё клокочет. Вот так всегда, всё хорошо, а потом он взрывается, как реактивы в склянках Уоррена во время лабораторной. — Ты меня бесишь, Грэхэм. Ты, твоя подружка Макс, мой отец, доктор Джейко… Грэхэм кивает так серьёзно, что его лицо хочется размазать по стене; чтобы красное разлилось по чёрному, чтобы ещё одно тело на свалке, чтобы не слышать больше его тупых россказней, не видеть его тупую морду, чтобы это «не в порядке» отбросило частицу, чтобы белой полосой по затемнённой комнате. Нейтан взвивается на ноги, когда в голове пустеет, а грудь рвёт от подскочившего в крови адреналина. Киты издают вой, бросаются из воды и задыхаются, когда он хватает Уоррена за воротник футболки и с какой-то больной радостью отмечает мелькнувший было во взгляде страх. Бойся, бойся, бойся меня, маленький глупый гик! И Прескотт отталкивает, как обычно отталкивает от себя доктора Джейкоби, вечно пытающегося копаться в его мозгах. В чём, в чём, а в этом Уоррен точно похож на него: тоже любит перерыть внутри головы, зашить черепную коробку неаккуратно, чтобы потом снова раскроить ниточки, распустить, как подарочную упаковку с гнильцой внутри. Только почему-то вместо ёбеного срама он неизменно видит что-то хорошее. Дзынь! И бутылка шампанского — первое, что попадается под руку — летит в стену, а напиток остаётся пятном на стене, плевком на стараниях Уоррена, дырой на душе Нейтана. Всё вечно идёт по пизде, и отродье Прескотт, видит Бог, которому так остервенело на крыше молится Марш, привыкает к званию неудачника. — Нейтан, — рука ложится на плечо, чтобы быть сброшенной. Нейтан хочет сбрасывать не руки, а собственное помешательство, окутывающее сетью-паутиной и пригвождающее к земле. — Успокойся. Нейтан не хочет успокаиваться, и поэтому отталкивает от себя Грэхэма. Да только вот Уоррен готов спорить на что угодно — на деле этому несчастному не хватает того, кто всё вытерпит, кто останется, кто притянет, чтобы долго целовать плечи-ключицы мимолётными касаниями, по ощущениям напоминающие мазки синих крыльев бабочки по оголённой щеке. Да только разве Нейтан когда это признает? — Отвали от меня, — только и шепчет с пониманием: нет, не отвалит. — Нет, не отвалю, — подтверждением перед новым взрывом. Комната Прескотта — проекция грэхэмской обители. Вот только творческий беспорядок Уоррена не идёт ни в какое сравнение с уничтоженной сто одиннадцатой — всё колется, всё шипит, всё стонет: от осколков шампанского до торчащих из-под тетрадного листа шприцов. И хозяин комнаты весь — сплошной рассадник шипов с бутоном розы на верхушке. Такой же прекрасный — такой же болезненно-хрупко-кусачий колючками. Особенно во время приступа, когда таблетки не то давят на воспалённый мозг, не то попросту не помогают. И когда Нейтан не выдерживает, когда больше не может терпеть пререкания, когда набрасывается с кулаками, оттесняя к кровати, Уоррен изворачивается, чтобы самому прижать, чтобы сесть сверху, чтобы между коленок чужие острые рёбра и взгляд глаза в глаза: озлобленный против упорно-привыкшего. Чтобы под: «Не трогай,» — трогать; чтобы под: «Не смей,» — посметь. Нейтан цепляется короткими ногтями за спину, оставляет борозды, проникая под ткань с неуместной японской рожицей спереди. И вокруг одни рожи стоят: Уоррен со своей: «Я помогу;» — Макс с: «Я всё про тебя знаю;» — отец: «Я разочарован в тебе». Нейтан воет, подобно волку, поёт в унисон с китами, кусает Уоррена за покатые плечи, вгрызается ногтями в податливую кожу и сыплет оскорблениями, проклиная род Грэхэма до седьмого колена, с этими всеми его гиковскими замашками, с этой сраной попыткой успокоить, ведь какое здесь может быть успокоение, когда тебе то мозги против воли ебут, то без всяких переносных смыслов вставляют по самое не хочу? — Ненавижу, — с каждым рваным выдохом срывается с губ, пока не дорастает до пика где-то под рёбрами. Пока внутри всё не рушится привычным раскаянием, от которого хочется лезть на стену и пятки лизать: «Прости, прости,» — но приходится только губы кусать и ослаблять пальцы, пока спина ещё целая, пока не рвётся тонкой бумагой под отчаянным давлением. Чужое дыхание становится размеренней и уже вовсе не напоминает недавние уничижительные крики-плевки в лицо, скорее всхлипами где-то далеко отдаётся в ушах, следами далеко не первого срыва. И выгибая спину дугой, хрупкий, с осыпающимися на чёрный хлопок постели шипами, Нейтан нравится Уоррену куда больше, когда обессиленно опускается на покрывало, заплетающимися руками не может найти сил оттолкнуть. Да и не хочет. — Козёл ты, Уоррен, — почти_спокойно, выдохом в ответ на тихое хмыканье. Заткнуть орущего Прескотта так сложно, но когда он щурится, подобно коту, Уоррен на секунду прижимается к губам, крадя редкое дозволенное касание и, чуточку, но благодаря очередной срыв.