Двенадцать дней Катона Сикариуса

«Ребрышки были явно лишними» - подумал он, ворочаясь с боку на бок, стремясь устроиться поудобнее. Пять суток без сна – не так уж и много для благородного космодесантника, тем более, умеющего превозмогать во славу Ордена Ультрамаринов, магистра Калгара и самого примарха. Но все же… Холод белой подушки так и манил к себе слегка гудящую после пиршества голову. Все было так славно – освежающий поток воды, снявший усталость с истомленного тяжелой миссией тела. Покрывая себя ароматной пеной, он с удовольствием менял температуру воды, подкручивая тот или другой вентиль до тех пор, пока голова слегка не закружилась. А потом растирание мягким полотном и, наконец, сон. Если бы не ребрышки... Чуть подкопченные, со слоем жирка, пряные, оставившие нежное послевкусие. Он вовсе не был гурманом. Сухой паек, немного свежей воды – что еще надо закаленному в битвах воину? Но эти ребрышки манили, и он положил их себе на тарелку гораздо больше, чем было надо. Переполненный желудок давал о себе знать слюной, наполняющей рот и не дающей забыться спокойным сном. Он встал, прошелся, ощутив обнаженным телом легкий холодок ночи, сделал несколько выпадов ногой, чтобы разогнать вялый желудок и показать ему, желудку, кто тут хозяин, и кто решает, сколько ребрышек может съесть за ужином благородный герцог. А он и был герцогом. Правда, всего лишь Талассара, а не Макрейджа, но это тоже было совсем не плохо. Особенно, если вспомнить, сколько безродных выскочек сновали вокруг. Довольно усмехнувшись, он вспомнил глаза цвета грозовых туч. «Не быть тебе герцогом. Ни-ког-да». И потянувшись, Катон Сикариус, капитан 2-й роты, Магистр Караула, Рыцарь-чемпион Макрейджа, Великий Герцог Талассара и Великий Сюзерен Ультрамара, кинулся на скромное ложе и попытался забыться приятным сном. Без сновидений. Они окружили его, сгрудились, а потом закружились в странном хороводе. Куда бы он ни кинул взгляд, везде натыкался на обиженную физиономию и укоризну. Катон пытался взмахнуть рукой, но она не слушалась – была тяжелой и неподъемной. «Так я сплю! - подумал он с облегчением. - Это всего лишь сон. Сейчас я проснусь, пройдусь по комнате и буду спать дальше». Напрасно он вставал, вновь и вновь покидая ложе сна. Стоило Катону закрыть глаза, как они вновь обступали его со всех сторон, глядя неприветливо, обиженно, заставляя чувствовать себя крайне неудобно. - Твои попытки, Като, заслуживают внимания, но они бессмысленны. Сколько бы ты ни бегал босыми ногами по холодному полу, сколько бы ни прыгал голышом, тебе придется принять – ты спишь. И все, что происходит, это сон. А он неподвластен даже самому доблестному капитану со всего Ультрамара. Лучше вглядись в них, в их лица, да повнимательнее. – Голос был дружелюбным, незнакомым и исполненным некоего сочувствия, и только поэтому капитан Сикариус подчинился. – Капитан Антилох, а это кто тут у нас? Так, это, кажется, твои родственники со своим отпрыском, с Талассара. Капитан Вентрис, какой-то парень, похоже, рекрут – отсюда вижу, будущий герой, смотри, какая стать, какой гордый профиль. На Ультрамаре все герои. А это?.. - А что здесь делает ковальдур, хотел бы я знать? Что здесь делает это покрытое шерстью чудовище, это тупое животное, это… - Като негодовал. - А вот это тебя надо спросить, герцог. Смотрим дальше. Значит, ковальдур. Странный у тебя, однако, вкус. – Говоривший усмехнулся, и Сикариус поджал губы и выпятил свой твердый подбородок. – Итак. Верховный библиарий, за ним Северус Агеманн. Капитан флагмана? Женщина во сне Ультрамарина? Однако… Но она хотя бы хорошенькая. Катон фыркнул, и гость снова улыбнулся, от чего кожа капитана покрылась мурашками. Сон был слишком похож на явь, но при этом лицо ночного гостя разглядеть не удавалось. Капитан Сикариус послушно разглядывал лица, как бы подчиняясь, но в глубине продумывал, как лучше нанести удар. - Не стоит, дорогой. Лучше смотри дальше. Кровавый Ангел, Кустодес, храни его Император, и… Сам примарх! Робаут Жиллиман, собственной персоной. Ты попал, парень, в очень неприятную историю. – И говоривший зацокал языком, сочувственно и одновременно укоризненно поглядывая на Катона, который попытался натянуть на себя простыню и как-то спрятаться от этого пронизывающего, тяжелого взгляда. - Ты кто, гость? – Спросил Сикариус, но тот не ответил на вопрос. - Это все ребрышки, Катон. И твоя неспокойная совесть. Можно сказать, что чревоугодием ты разбудил эту крепко спящую красавицу, свою совесть, и вот теперь она вступила в свои права. Ну-ка, вспоминай. Катон покраснел, застонал, попытался закрыться подушкой, впился зубами в край простыни и замотал головой, но воспоминания хлынули на его голову, как вода из лейки садовника на благородный куст душистых роз. - Вспомнил. Так вот, Катон, ты всех их обидел. Всех. Даже этого, ковальдура. Такой милый зверь, такой добродушный. Как же ты мог, Катон? А еще Великий герцог и сюзерен чего-то там, уже не помню, дай мне Император ясной памяти. Щеки капитана Второй роты алели ярче рассвета, а гость все также укоризненно смотрел на него и цыкал сквозь зубы. - Ты знаешь, что теперь будет, герцог? Ты должен снискать их прощения, каждого. А иначе… Гордая кровь истинного сына Талассара взбурлила, и подбородок вновь упрямо вздернулся вверх, давая гостю полюбоваться патрицианским профилем. - Снискать прощения? Гость, кто бы ты ни был. Мне искать их прощение? – Като негодовал. - Тебе-тебе. И не смотри на меня, как профиль с монеты. В противном случае, вот. Гляди, герцог. Катон невольно посмотрел, куда показывал указующий перст ночного гостя, и увидел в сером мареве подступы к храму Геры. Везде стояли прекрасные статуи, утопающие в зелени могучих деревьев, и капитан понял, он зрит будущее. Но что это? Там были статуи Уриэля Вентриса, художник явно польстил этому недоростку. Там были статуи Северуса Агеманна, даже Антилоха, всех капитанов. А его статуи… А его не было. Он слышал гул голосов. «Катон Сикариус? А кто это? Не было такого. Вот Уриэль Вентрис был. А такого – не было. Вы ошибаетесь. Может, он из другого Ордена? Но у нас, на Макрейдже, такого не было. Талассар? А где это?» и так далее. - Прими свою судьбу, рыцарь-чемпион Макрейджа, прими и склонись. – Гость выпрямился, и в руках его оказался посох, украшенный сверкающий аквилой. - Исправь свои ошибки и заблуждения, добейся прощения и будешь восславлен в веках, как этого и хочешь. А то не быть тебе магистром. Им будет Северус. Или вообще Вентрис. Или еще кто. Но не ты. – Ночной гость встал и надвинулся на побледневшего Катона. – Двенадцать дней, капитан Второй роты, всего двенадцать дней. Не медли. Я пригляжу за тобой, уж поверь. Катон всхлипнул, и гость исчез, а сам он почувствовал себя разбитым и усталым. На небе разгорался рассвет, предвещавший начало первого дня. - Значит, искупить и снискать, капитан Сикариус. Так-так. – Тигурий разглядывал пальцы ног Катона, выглядывавшие из легких сандалий, с преувеличенным вниманием. Капитан Второй роты старался не ежиться, как стыдливая девица на смотринах, но это было проще сказать, чем сделать. «И что он там нашел? Чего смотрит? Пальцы у меня, как у всех. И вообще, почему именно пальцы привлекли его внимание?» - думал с тоской чемпион Макрейджа. Казалось бы, чего проще. Он пришел к своему боевому брату и неважно, что он Верховный библиарий и прочее, и прочее. По его, Катона, безупречному плану Тигурию надлежало восхититься скромностью и прямотой просителя, принять его в объятия и за все простить. Вот только бы вспомнить, за что он, собственно говоря, просит прощения. Катон был в недоумении. - Как за что? Ты не забыл часом, что оставил мой вопрос без внимания и не ответил на него до сих пор, Катон? Я старый человек. – Тигурий встал перед Като, опровергая, однако, слова о старости своей могучей фигурой и крепостью духа, и стукнул посохом. – А ты тогда просто развернулся и ушел. Нехорошо, Второй капитан. А для тебя тем более, если ты конечно мечтаешь еще быть когда-нибудь магистром Ордена. М? – И Тигурий присвистнул, что больше бы подошло мальчишке из каких-нибудь талассарских подворотен, а не правой руке Марнеуса Калгара. Мысленно Катон застонал. Магистр, его голубая мечта, такая далекая и сияющая – стоять во главе боевых братьев, быть их направляющим, да что там, направлять каждого своей рукой, не знающей трепета и сомнений. И все вот это может накрыться, да чем угодно может накрыться. «А посох у него совсем такой же, как у ночного гостя» - мелькнуло у него в мыслях. - Спроси меня еще раз, Варрон Тигурий, и я смиренно отвечу тебе. – Опустившись на одно колено, Сикариус склонил голову. Около уха он почувствовал теплое дыхание библиария и весь превратился в слух. «Вот сейчас». - Не так быстро, Катон. – Этот голос источал насмешку, как золотистые соты источают мед. – У меня на тебя большие планы, дорогой капитан… Катон Сикариус стонал от наслаждения, подставляя могучие, но крайне усталые спину и плечи под горячий, расслабляющий душ. Сколько же у него полочек, у этого библиария? Наверно столько, сколько веснушек на лице рыжего противного мальчишки, его, Катона, так называемого родственника с Талассара. Библиарий заставил его выполнять работу неофита и привести в порядок эту берлогу, называемую личным хранилищем Варрона Тигурия. Но это ладно. Помимо всего прочего, Тигурий промучил Катона целый день, засыпая рыцаря-чемпиона ворохом вопросов. Балансируя на одной ноге, сжимая в правой руке нечто, похожее на хвост лохматого кота, чтобы лучше убирать пыль, Сикариус обливался потом от натуги поспеть за всепроникающим любопытством библиария. Вопросы так и сыпались. Любимая выпивка на Талассаре, что гласит восемнадцатая статья Кодекса, какие цвета предпочитает Катон, какие ему нравятся флагманы, что он может сказать о прочих капитанах, об Антилохе, например. Где лучше розы, на Талассаре или в садах Геры? Сначала капитан Сикариус честно пытался уследить и понять, но затем просто отдался потоку речей библиария и перестал сопротивляться. К закату солнца он был выжат, как померанец, устал, как потный плотник из мира-улья, с самого низа. Но Катон довольно улыбался. Любопытство Тигурия было удовлетворено, и он таки снискал, оставив библиария расслабленно наслаждаться ворохом информации, выуженной из него, Катона Сикариуса. Тигурий потягивал настой трав, глядя на огонь свечи. Река времени поистине неисчерпаема. Как же давно он бредет по ней? И вот когда-то с ним рядом появился этот удивительный паренек самых благородных кровей с самого Талассара. И вот только сегодня он узнал о нем все, ну или почти все. Варрон откашлялся и вздохнул. Теперь Катон Сикариус был перед ним, как на ладони. И это было удивительно приятно. Кто бы ни был этот ночной гость, приснившийся Второму капитану после обильной трапезы, Тигурий был ему благодарен. - Послушай, ну к чему нам обиды? Зачем затуманивать наши кристально ясные отношения, Антипод? - Антилох, с твоего позволения, Сикариус. – Голос капитана рекрутов мог поспорить холодом с температурой открытого космоса. - Да, конечно Антилох, я случайно оговорился. – Катон вздохнул и хлопнул себя по лбу. День не задался. Сначала он никак не мог встретить капитана рекрутов, занятого так, как будто он стоял во главе легиона, а не какой-то Десятой роты. И вот, наконец, когда встреча состоялась, и Катон просто хотел извиниться, имя капитана Десятой роты постоянно вылетало у него из головы, и он досадно ошибался. - Так вот, Антилох, давай все забудем? Я, право, не хотел тебя обидеть. Вот правда. - И именно поэтому, капитан Сикариус, мои рекруты теперь наперебой повторяют за моей спиной из шалости, свойственной мальчишкам, все те прозвания, которые ты мне давал? - Послушай, я же извинился, Антиной. - Антилох, с твоего позволения. Мне нравится это имя, его дала мне матушка, и я бы попросил. – Капитан шипел от с трудом сдерживаемого гнева. – Ты и так уже называл меня Антивирус, Антифол, Антипап, Антидот, у меня даже список есть. У меня… - Капитан, - рекрут перебил разговор двух командиров, подбежав к ним и стукнув себя кулаком по груди. – Вас вызывают, капитан. - Иду. …Катон Сикариус со стоном вытянулся на жесткой скамье, позволяя холодному камню забрать весь жар из тела. Семнадцать часов, ровно семнадцать часов ему пришлось учить достойного Антилоха секретному приему, который он изобрел еще не будучи капитаном. Семнадцать часов в тренировочных ямах, и вот, капитан Десятой роты поражает юных рекрутов легким движением рук, в результате которого обезоруживает любого с мечом в руках с изяществом лучшего мечника. «Какая твердолобость, какое упорство, но я расплатился сполна» - и капитан Второй роты прикрыл глаза, наслаждаясь вечерней прохладой. Принимая восхищенные хлопки, капитан Антилох, наверно, в сотый раз за сегодня показывал своим рекрутам этот удивительный прием. Удар Антилоха, выпад Антилоха, вращение Антилоха. Они больше не ошибались. Он довольно повел усталыми плечами. «Какая твердолобость, дорогой Катон. Семнадцать часов тебе понадобилось, чтобы наконец запомнить, как меня назвала матушка, мир ее памяти. Я – Антилох и горжусь этим». Дни пролетели, хотя, точнее сказать, проползли со скоростью самой неторопливой из улиток с капустного листа какого-нибудь унылого фермера из забытого хутора на Макрейдже. И каждый день был днем забот и трудов. Он поклялся себе не переедать больше за ужином, даже если ароматное мясо будет манить его, источая золотистый сок и благоухая прямо у него под носом. Он гордо скажет «нет» и отодвинет тарелку. Конечно, можно было просто забыть об этом мерзком сне, но что-то подсказывало Катону, что такое просто так не снится. И вообще. Тяжелые времена требуют тяжелых решений. И капитан Второй роты решил, образно говоря, пересчитать плоды своих трудов. Этот рыжий лягушонок, тонконогий, тонкорукий, с широким тонкогубым ртом, такой нескладный. Можно сказать, его точная копия, кроме рыжих волос, разумеется. Родители недоросля пожирали Катона глазами и лепетали что-то про задатки их нежного дитя. Обида была на родственника была забыта сразу, когда он появился перед ними во всем великолепии капитана Ультрамаринов. Послушать этих двоих, их мальчишка всенепременно станет оплотом и образцом. Катон сплюнул в сердцах. Он бы никогда в жизни не признался, даже себе, но исправить нанесенную обиду его побудило вовсе не предостережение ночного гостя, а полный горечи взгляд, брошенный на него из-под рыжих ресниц. Тяжело быть маленьким, когда в тебя верят только отец с матерью, а этот великолепный капитан, к тому же дальний родственник, смотрит сквозь тебя, как будто ты всего лишь мелкий камень под его башмаком. Катон нашел эту троицу в казарме для гостей и привел родителей будущего героя в полубессознательное от восторга состояние обещанием зарекомендовать их чадо, а прощение и восторг мальчишки были куплены похлопыванием по плечу и пожеланием вскоре увидеть его среди рекрутов. Он даже отдал ему свой старый кинжал. Да, тут он был на высоте. Женщины… Их понять просто невозможно, и даже пытаться не стоит. Он долго пытался пробить ее оборону, этой красотки и капитана флагмана одновременно, состоящую из сухих, официальных фраз. Она заверяла его, что все в порядке, ему вовсе не стоит беспокоиться, и вот это «все в порядке» заставляло его корчиться, как рыбку на горячем песке. Правда, тут он тоже не сплоховал. Катон знал, что люди быстро пьянеют, и после пятой бутылки язык капитана флагмана развязался, и она поведала ему сквозь пьяные слезы, в чем причина ее обиды. Если быть честным, он ничего не понял. Вроде бы и обиды-то не было, но она заливалась слезами, шмыгая красным носом, и душераздирающе всхлипывала. Он стукнул ее по колену, а она поцеловала его в щеку, привстав на цыпочки, и проблема была решена. Он лично отнес захмелевшего капитана в ее каюту и передал на руки личному сервитору. Женщины. За что ж она обиделась на него? Похоже, это останется тайной на все времена, но главное было другое –прощение он получил. Рекрут Тарквиний и достойнейший кузен из Кровавых Ангелов, Салюстий. Катон довольно крякнул, вспомнив чудеса дипломатии, которые проявил. Он, так сказать, убил двух уток вместо одной, использовав всего лишь один выстрел, но какой это был выстрел. В последней боевой операции, где Орден Ультрамаринов соединил свои силы с Кровавыми Ангелами, он умудрился нанести обиду сразу двоим. Тарквиний, совсем юный и не без способностей, был отодвинут им в сторону и отставлен от боя. Катон всего лишь хотел поберечь юного Астартес, хотя, кого он обманывает? Легкая зависть заставила его отправить рекрута ближе к Громовым Ястребам, и тот подчинился, но вся его поза и тяжелая поступь говорили о том, что Тарквиний обиделся на капитана Второй роты. А Салюстий… Катон застонал. Угораздило же его в присутствии сына Сангвиния упомянуть искусство вышивки, которым славятся женщины Талассара. Только потом он понял, почему вспыхнул щеками Кровавый Ангел, посвятивший искусству вышивания штандартов в честь своего примарха все свободное время, не занятое тренировками, конечно. Чтобы стереть следы обиды, Катон выпросил у Тигурия настоящую реликвию – эскиз прижизненного портрета примарха Девятого легиона, который создавался в незапамятные времена по распоряжению самого Робаута Жиллимана. Где был сам портрет, и какова его судьба – Катону было неизвестно, но вот этот эскиз, с которого Сангвиний смотрел, как живой, послужил достойным извинением. А отвез его, кто бы вы думали? Сияющий гордостью и восхищением рекрут Тарквиний, которого распирал восторг от ответственного поручения. …«Почему ты поступил так? Почему не взял власть, выпавшую из рук Отца? Ведь ты мог! И под твоей рукой они бы…» Холодный пот выступал на лбу Катона Сикариуса всякий раз, когда он вспоминал эти необдуманные слова, брошенные им в своего примарха, спящего в стазисе. Как будто он кинул камень или хуже, комок грязи. Или мерзкую скользкую вонючую рыбу. После пророческого сна Катон все чаще обращался мыслями к тому несчастному дню, когда оскорбил своего примарха, пусть в мыслях, но оскорбил. И хотя он искренне раскаялся, где-то в самой глубине у него постоянно клокотала некая подлая мыслишка – как мог великий правитель так просчитаться? Вот он бы не просчитался, он бы так не поступил. Великий герцог Талассара всегда знал, как приумножить и усилить свою власть и владения. И пусть он скромный капитан Второй роты и герой Империума, ему, Катону, как никому другому известны и понятны чаяния великих властителей. И вот теперь ему казалось, что он чувствует обиду Робаута Жиллимана на своего высокородного, но неразумного сына. Эта обида давила на него, как хорошая каменная плита с рудника, где добывали камень для парадных статуй. Но Катон Сикариус был не из тех, кто отступает перед трудностями. Он отправился в Храм Геры, получив соизволение недоумевающего Марнеуса Калгара, и, упав ниц на пол храма, приступил к медитации. - Катон, поднимайся. Ты нужен своей роте. А вот когда станешь прахом, тогда у тебя будет достаточно времени проводить время на этих каменных плитах. – Голос Варрона Тигурия вернул его из небытия. К голосу присоединились достаточно чувствительные толчки посоха Верховного библиария. – На тебя не похоже тратить столько времени понапрасну. - Я искал прощения примарха. – Кряхтя, Катон поднялся с холодных плит. - Нашел? - Я даже не слышал его, похоже, что нет. Что мне делать, Тигурий? Ладно, статуя… - Чья статуя, Катон? - Моя, библиарий. Я уже примирился, что статуи не будет, и имя Сикариуса забудут в веках. Как мне жить с камнем на сердце? Ведь я его обидел. - Он пнул тебя, капитан Сикариус? Наш примарх отметил тебя пинком под зад? – Тигурий смотрел очень серьезно. Сколько не выискивал Катон насмешки в лице библиария, ее не было. - Нет. - Значит, оставь все, как есть. Робаут Жиллиман не из тех, кто сносит обиды. Будь ты постарше, а не такой возмутительный юнец, каким являешься, ты бы знал, как поступал примарх с обидчиками. - Ты так говоришь о нем, библиарий, словно он жив. - А разве это не так, Катон? Загляни в свое сердце. – И Варрон Тигурий улыбнулся. И он заглянул и понял, что провел время на холодных плитах не напрасно. - Тигурий, у меня есть просьба. Мне надо на Терру. Варрон Тигурий внимательно посмотрел на него, понимающе кивнул и поманил капитана Второй роты за собой. Пока они шли в покои Марнеуса Августа Калгара, Главный библиарий не задал ни одного вопроса, которые так и сыпались из него обычно. И лишь пропуская Катона в двери, ведущие в личные покои магистра, он спросил: - А если ты не вернешься? Оно стоит того, Катон? Я ведь знаю, что ты задумал. И знаю, перед кем у тебя должок. Легио Кустодес – не обычные воины. Они лучшие, и прощать обиды… - А я рыцарь-чемпион Макрейджа. – И Великий герцог Талассара улыбнулся. – И потому мы на равных. Ну почти. - Это будет битва, Катон. Мне было бы жаль потерять такого воина, как ты, в столь темные, неспокойные времена. - Я должен принести извинения. Ведь я… - А чем ты нанес обиду, прости за мое любопытство? - Скажем так, - Катон задумался. – Я проявил излишнее любопытство в вопросе того, чем заняты столь достойные воины, чьи имена не помещаются на их раззолоченных доспехах, все то время, пока несут почетную стражу у Золотого трона. - Возвращайся, Катон. И не вздумай погибнуть, ты нужен Ультрамару. - Как будущий магистр? Увидев бурю на лице Тигурия, Катон поспешил в покои Марнеуса Калгара, скрываясь от негодования библиария. Странный он все-таки, этот Варрон Тигурий, кому же еще быть великим магистром Ультрамаринов, как не ему, достойнейшему Катону Сикариусу? …- Новый шрам? – Северус Агеманн внимательно оглядел щеку великолепного Катона Сикариуса, на котором красовалась узкая красная нить, похожая на след, от удара холодного оружия. - Да, пустяки. – Но Катона распирало от гордости. Вернуться с Терры с выполненным перед собой и судьбой долгом и отделаться так легко. – Шрамы украшают мужчин, Северус. - Не могу не согласиться, брат-капитан. Тебе идет. – И Северус, улыбнувшись, собрался было уйти, но Катон остановил его. - Послушай, Северус… Капитан Первой роты с трудом держался на ногах. Уследить за потоком высокопарных слов капитана Второй роты было очень сложно. Тот успевал цитировать Кодекс, сыпать метафорами и эпитетами, задавать каверзные и риторические вопросы уже не меньше двух или трех часов. Оставалось понять, что же, собственно говоря, хочет от него Катон Сикариус. - Катон. - Погоди, Северус, я еще не договорил. Я должен рассказать тебе про славные традиции Талассара, и тогда ты поймешь… «Только не это. Про Талассар капитан Сикариус может рассказывать днями… И угораздило же меня остановить его и спросить про шрам. Проклятая вежливость». - Катон. - Северус, я не закончил. Так вот… - Ты хочешь извиниться, Катон? Не стоит, брат. Я все понимаю. Правда. Ты прекрасный воин, но вот оратор и интриган из тебя те еще. Катон напоминал рыбу, хватая воздух пересохшим ртом под добрым и внимательным взглядом Северуса Агеманна. - И если тебе нужно, произнесенное прощение, я дарю тебе его, Катон. Все хорошо. Ты исполнен доблести и благородства, а зависть – ну с кем не бывает? Время нас рассудит и поставит каждого туда, где ему надлежит быть. - И как давно ты понял, что я хочу извиниться? – Катон Сикариус недоумевал. - Тигурий сказал, чуть больше недели тому назад. Я все ждал, когда ты подойдешь, а сегодня решил облегчить тебе задачу и заговорил сам. Не смущайся так. – И Северус Агеманн с восторгом принялся стучать по спине подавившегося словами или воздухом Катона Сикариуса, который покраснел то ли от восторга, то ли еще от чего. Шаги Северуса Агеманна затихли вдали, а Катон все не мог успокоиться, прочищая горло. «Он все знал! Ничего, я добьюсь подвигами и славой надлежащего для меня места. Да я…» И тут как будто кто-то коснулся его плеча, и Катон вздрогнул. Ему почудилось, что он вновь возвращается в сон. «Два дня, капитан, осталось два дня. Успеешь ли ты? Подумай. Если нет – не видать тебе славы и статуй. И титул магистра от тебя уплывет, как осенний лист по реке». Катон сплюнул, а вдали послышался ехидный смех ночного гостя. Двое должны были наделить его прощением. Один – бессмысленный зверь, а другой еще хуже. Щеки Сикариуса запылали, и гордый подбородок устремился вверх. «Проклятый Вентрис». Тяжелый стон сорвался с чувственных губ капитана Второй роты и затерялся под высокими сводами казармы Ордена Ультрамаринов. Като Сикариус тащил огромную корзину краснощеких яблок с кухни Ордена. Он лично отобрал каждое. Ни для кого на Макрейдже не секрет, что на кухню Ордена поступали особые яблоки, под стать тем, кому они служили источником витаминов и усладой для сердца. Каждое из них, с голову младенца, словно было создано для мощных рук Астартес и их не менее мощных челюстей. Но эти яблоки должны были послужить для совершенно особенного случая. Като Сикариус шел накормить ковальдура – огромную добродушную зверюгу, похожую на корову, но украшенную четырьмя мощными рогами и покрытую шерстью с кончиков ушей до самых копыт. Удивительные глаза были у ковальдура – голубые, как небо, и спрятанные за густыми ресницами, которыми могучий зверь спасал их от придорожной пыли. Что угораздило Като пнуть ковальдура под зад, он и сам не знал. Возможно, приступ дурного настроения, возможно, усталость. Но он это сделал и услышал в ответ разрывающий сердце рев, и с тех пор Като старался обходить загон с зверем как можно дальше. Ему было стыдно. Като протягивал румяные яблоки ковальдуру, а тот бережно брал их влажным языком и отправлял в свою огромную пасть, фыркая от удовольствия. Капитан второй роты улыбался, глядя на зверя, млеющего от удовольствия. Ковальдуры всегда любили яблоки. Еще мальчишкой на Талассаре он скармливал со своей маленькой детской ладошки, похожей на розовую звездочку, бесчисленное множество яблок одному старому усталому ковальдуру. Он был древний, как мир, и совсем седой. На поля его уже не водили, и зверь спокойно и мирно доживал свои дни в конюшне герцогства. Като обожал эту гору шерсти и не боялся острых рогов. И вот теперь он вновь был один на один с поглощавшей яблоки, которые таяли, как снег на ярком солнце, зверюгой. Сикариус был безутешен. Он получил прощение всех кроме одного. Уриэль Вентрис, капитан Четвертой роты, отсутствовал по причине важной миссии во славу Ордена, подавись им тиранид. Не Орденом, конечно, а Вентрисом. Срок исполнения подходил к концу, а капитана все не было. Катон присел на корточки и привалился к мягкому боку шумно вздыхающего ковальдура. Все пошло прахом. Не быть ему магистром, и слава о могучем герцоге Талассара, о Великом герцоге, чего уж тут скрывать, затеряется в веках и тысячелетиях. А впрочем, чему быть, того не миновать. И Като, скрипя сердцем, попытался представить, как однажды придет к магистру Калгару и испросит у того позволения удалиться. Как же расстроится магистр, как все будут расстроены. Он видел их недоумевающие, опустошенные лица. Антилох, Северус, Тигурий, они будут помнить о нем, пока смерть не прервет их век, и вот когда они все умрут, он, неузнанный и позабытый, вернется на Макрейдж и тихой стопой пройдет по садам храма Геры. Они будут там все, мертвые, покрытые вечной, неувядающей славой. И только он… Теплая рука легла ему на плечо, но Като взмахнул головой, как бы желая сказать «Не утешай меня, брат», и закрыл глаза. Чистая, как капля родника, слеза пробежала по щеке героя, рыцаря-чемпиона Макрейджа. - Тигурий был прав, чем больше я узнаю тебя, брат, Като, тем больше чувствую теплую связь между нашими сердцами. Я тоже часто прихожу к этому зверю. Он чем-то трогает меня, и я тоже приношу ему яблоки, он это любит. Я смотрю, Като, ты совсем его избаловал. Смотри, как фыркает. – Уриэль Вентрис собственной персоной уселся рядом с капитаном Сикариусом прямо в доспехе, хранившем на себе следы тяжелых боев. Капитан Четвертой роты почесал загривок зверя, и тот фыркнул и задремал на теплом солнышке, наевшийся и счастливый. - Когда я сижу рядом с ковальдуром, я всегда думаю о своей жене и детях, которых у меня никогда не будет. Они бы тоже любили яблоки. Като очень хотелось сказать Вентрису что-то такое, острое, по поводу его странного вкуса к женской красоте, но он не стал. Глаза Уриэля, цветом напоминающие грозовые тучи, мягко сияли из-под густых темных ресниц. «Совсем как у ковальдура» - подумал Като и протянул яблоко Вентрису. Тот принял сочный плод и откусил. Над цветами звенели пчелы, в листве перекликались птицы, а два великих героя Ультрамара сидели рядом со спящим ковальдуром и жевали сочные розовощекие яблоки. Сладостный мир и покой объяли все вокруг. «Успел» - подумал Като. «Он все-таки хороший человек» - подумал Уриэль. «Я-яблоки…» - пронесся тихий вздох ковальдура, сорвавшийся теплым мычанием с покрытых шерстью мягких губ.