der Verrater

- Из чего можно сделать вывод, что, такими темпами, казна скоро опустеет, и…- министр замялся,- Тогда будет кризис. И… страна не сможет его пережить. Нам придется объявлять о своем банкротстве. Как он мог такое допустить? Почему не заметил, как вся прибыль стала держаться на туристах, а все производство уперлось в нехватку сырья? Когда замедлился, а затем и прекратился импорт в страну нефти и газа? - Экономика рушится. И мы, правда, не знаем, что с этим делать,- еще один министр уперся взглядом в стол,- Но, хотелось бы посоветовать… созвать, пока не поздно, закрытый саммит. По нашим расчетам, вам еще можно помочь. Как он мог быть настолько слеп, чтобы не замечать воров, которые тянули его жизнь прямо у него же из под носа? Когда он стал настолько глуп? - Что вы об этом думаете? Он размашисто расписался на подсунутом листе и, буквально бегом, вышел из комнаты. Дыхание он смог перевести только тогда, когда за ним закрылась дверь его собственных покоев. Да, эти хоромы нельзя было назвать просто комнатой. Это были именно покои, с огромной королевской кроватью под балдахином и окнами в пол, на которых весели тяжелые бархатные гардины. Он быстрым шагом пересек комнату и несколько секунд смотрел в окно. Потом он снова подошел к двери, но, только для того, чтобы запереть ее на ключ. Постояв пару секунд, и прислушавшись к тому, что происходит в коридоре, он прошел в соседнюю комнату и уселся за стол. Как он и любил – небольшой, совершенно не вписывающийся в общую обстановку, маленький столик около окна. На несколько секунд Родерих задумался о том, что собирался сделать, а потом решительно потянулся к бумаге. От того, настолько он сейчас правильно изложит свои мысли, будет зависеть судьба всего его государства. И его самого. Глубоко вздохнув, он начал. «…и, во избежание возможного недопонимая, подтверждаю, что ныне полагаюсь исключительно на Вас и на Ваше расположение. Жду Вас у себя дома двадцатого сентября. Засим раскланиваюсь. С пожеланиями всего наилучшего, Родерих.» Иван растянул губы в улыбке. Уже столько лет никто не присылал ему писем – правительство всех стран давно уже перешло на прогрессивную электронную почту. Впрочем, официальное приглашение он уже получил, так что это могло быть только личным обращением. «Как старомодно. Прямо, как и его манера речи». Он еще раз пробежался глазами по тексту. Почерк был ровный, с красивыми завитушками на половине букв, но, по тому, сколько раз пишущий вылезал под строки и за поля, можно было понять, что рука у него уже устала. Явно, такие обращения он отослал всем. Иван потянулся к кнопочке интеркома. - Саш, пробей, кто еще приглашен на это… мероприятие?- сидящий в соседней комнате секретарь подорвался сразу, как только услышал голос Брагинского. Первый день работы – и уже какое ответственное задание! - Кроме вас приглашены также Людвиг, Элизабет, Франциск, Артур и Альфред. Больше никто,- главной, и очень серьезной его ошибкой стало то, что протараторил он все это в интерком, хотя зайти должен был в кабинет. Иван чуть поморщился, но решил отложить воспитательную беседу на потом. - Спасибо, Саша. - Всегда рад помочь!- снова противным голосом отозвалась коробочка. Иван улыбнулся. Да, с новым персоналом всегда много мороки. Спустя обозначенную неделю, Иван прибыл в главный аэропорт Вены. Путешествовал он налегке, как настоящий джентльмен, с маленьким чемоданчиком и большим кошельком. Аэропорт шумел, совершенно не обращая на него внимания, что доставляло русскому немыслимое удовольствие. Наконец – то можно было просто спокойно прогуливаться по мраморному полу холла и глазеть на встречающихся и расстающихся людей. Цветы, улыбки, слезы. Это так по человечески. - Простите, это вы господин Брагинский, прибывший из России? Как будто из воздуха, прямо перед ним материализовался невысокий мужчина в годах. В его осанке, а так же в чопорной учтивости, и отрешенной скуке в глазах, сразу было понятно, что половину своей жизни, как минимум, он проработал вот так, лебезя перед одними людьми, по приказу других людей. Лакей. С еле заметным вздохом, Иван растянул губы в своей фирменной улыбке. - Да, очень приятно,- он прикрыл глаза, отчего стал еще больше похож на деревенского дурачка. Пора снова вживаться в роль,- А я уже думал, куда мне дальше идти. Хорошо, что вы здесь. - Да. Несомненно,- лакей окинул его более внимательным взглядом, а потом, что – то решив у себя в голове, развернулся и пошел к выходу,- Следуйте за мной. Обрадовавшись, что посыльный, наконец, отвернулся, Иван скинул улыбку и расправил плечи – спина затекла от долгого сидения в неудобном кресле, и теперь нещадно ныла. Выйдя вслед за мужчиной из аэропорта, и, сев в неприметную черную машину, он с наслаждением откинулся на спинку сидения. Да, что в Германии, что в Австрии, умеют делать хорошие машины. Собрание уже две минуты как официально началось, и все сидели на своих местах. Людвиг перепроверял что – то в розданных документах, Альфред и Артур, сидевшие рядом, шипели друг на друга, а Франциск, сидевший напротив Элизабет, вовсю строил ей глазки. Девушка не обращала на него внимания, тяжелым взглядом изучая мир за окном. Наконец, входная дверь открылась, и в комнату быстрым шагом вошел хозяин дома – принимающая сторона. Вопреки накалу ситуации, Родерих не выглядел взволнованным или испуганным, но всегда бледное лицо было еще бледнее. «Достойно, как минимум, уважения». Подойдя к своему месту, Родерих остановился. Очень коротко, он внимательно всмотрелся каждому из приехавших в глаза, особенно задержавшись на девушке. - Извиняюсь за опоздание. Итак, мне не хотелось бы отнимать у вас много времени. Вы прекрасно знаете, что это… собрание внеплановое, и не является полностью официальным, хотя бы просто потому, что,- всего на секунду он замялся, но не отвел взгляда,- Я не в состоянии оплатить это. В зале повисла тяжелая тишина. До этого момента, никто не знал точную цель приглашения, но теперь все медленно становилось на свои места. Тем временем Родерих сел и прикрыл глаза, собираясь с мыслями. В его нынешнем состоянии помощь необходима ему как воздух. Большая помощь, большие кредиты, огромные деньги. И убедить кого – то предоставить ему это… будет слишком тяжело. Единственный его козырь, это призрак старой власти. «Если я сейчас разыграю свою партию правильно…» Собрание завершилось уже десять минут как. Закончилось, полным разгромом партии Родериха. Как шепнул, уже уходя, Артур, «шах и мат, достопочтенный». Все эти минуты мужчина не шевелился, пустым взглядом смотря в пол. Очки, снятые в пылу спора, покоились рядом на столе. Тишину нарушало только мерное щелканье больших настенных часов. - Тик – так, тик – так, тик – так, тик – так… - Это убаюкивает, не так ли? Родерих вздрогнул, в панике нашаривая одновременно и очки, и выключатель на стене. Как только на полотке зажглись лампы, в дальнем углу зала что – то зашевелилось. Проморгавшись, Родерих разглядел там такого же щурящегося Ивана. Один он почти все собрание ожидаемо промолчал, с улыбкой наблюдая за спорящими. Сейчас с его лица исчезла ухмылка, а между светлыми бровями залегла морщина. - Вы… не ушли?- ошалевший Родерих не знал, что спросить. До последнего он был уверен, что в комнате один. - Как видите. Я подумал, и у меня к вам есть взаимовыгодное предложение,- русский встал и пересек комнату, бесцеремонно усаживаясь около немца. Тот недоверчиво посмотрел на исчерканные графики, которые ему совал Иван. Через пару минут изучения ему стал понятен смысл, который скрывался за бессчётным количеством пометок. Собеседник тем временем продолжал,- Главная ваша проблема ведь в чем? В импорте нефти и газа, а также в нескольких десятках кредитов, в том числе, и мне. Что если все ваши задолженности волшебным образом исчезнут, а в копилку государства попадут этак… несколько миллионов. Для начала. Русского откровенно забавляло обескураженное лицо Родериха. Тот переводил широко распахнутые глаза с Ивана на графики и обратно, пытаясь собраться хоть с какими – то мыслями для ответа. - Более того,- не давая времени на раздумья, поверх бумаг легла еще одна,- Мне кажется, что Россия переживет без оплаты нескольких нефти-газовых поставок. Что вы об этом думаете? Родерих молчал. У него в голове не укладывалось, как безнадежная пять минут назад ситуация могла превратиться в полноценное решение всех проблем. Как можно незаметнее, он ущипнул себя за руку. Когда та отозвалась резкой болью, он с неудовольствием отметил, что на нежной коже останется синяк. Иван, тем временем,тоже терпеливо молчал, с заинтересованной полуулыбкой ожидая ответа. Результат его неожиданного предложения ему явно нравился. - Я… Не могу на это согласиться,- почти шепотом, наконец, отозвался австриец,- Я не могу безвозмездно принять такое количество денег. Ничего при этом не отдавая взамен. Так что нет. - А кто сказал, что все это безвозмездно?- снова огорошил его русский,- Конечно же, тебе придется заплатить. - Но у меня же ничего нет!- почти что с отчаяньем выпалил Родерих, не замечая, как они односторонне переходят «на ты». - А мне ничего и не нужно,- с наигранным спокойствие ответил Иван. Немец замер. С каждой секундой происходящее все больше напоминало ему театр абсурда. Он глубоко вздохнул и зло сощурил глаза. - Если это шутка, то она не смешная. Как и все ваши розыгрыши. - Боже упаси, никаких розыгрышей. Мне, правда, не нужны твои деньги. Я просто хочу, чтобы ты меня пригласил встречать Новый Год. Или Рождество. Или что вы там празднуете? В комнате снова повисла тишина. Часы отщелкали не меньше трех десятков раз, пока Родерих снова заговорил. - Значит, за несколько миллиардов вы хотите купить у меня одно совместное рождество? Русский скривился. - Зачем столько пафоса? Я просто прошу услугу за услугу. Так ты согласен? Выждав для приличия несколько секунд, немец энергично закивал. Эта осень была на удивление теплой. Не смотря на то, что календарь показывал уже середину октября, не выдалось еще ни одного холодного дня. Когда Родерих шел по выложенной крупной брусчаткой мостовой, под его ногами аппетитно сминались листья, своим хрустом напоминая жареную картошку. В озерце, за стальным ограждением, плескался закат. Уходящее за горизонт солнце, похожее на половину огромного чипса, окрасило мир во все цвета оранжевого, и даже вода по цвету напоминала апельсиновый сок. В животе у австрийца заурчало, когда он понял, что даже красоту мира уже сравнивает с едой. Но что он мог поделать? Срочно надо было поднимать экономику, отчего с раннего утра и до поздней ночи ему приходилось проводить вне дома. Конкретно сегодня, проспав, ему пришлось обходиться без завтрака. А так же без обеда. И сейчас он сильно опаздывал на ужин. Так получилось, что половину прошедшего времени Иван провел у него. С радостью встречая, и с неохотой провожая русского в аэропорт, с каждым разом Родерих все сильнее убеждался в том, что согласился тогда правильно. Финансы поступали регулярно, нефть выгодно перепродавалась, а компания нового знакомого неожиданно устраивала. Родерих и не думал, что без своей наигранно – ехидной улыбки, русский может быть настолько приятным собеседником. Но так же тот умел и злиться, особенно тогда, когда узнавал, какой образ жизни ведет сам Родерих. Или когда тот опаздывал на ужин. Залетев в ресторан, австриец сразу обвел взглядом зал – светлой макушки видно не было. Спокойнее вздохнув, он спокойно сдал теплое не по погоде пальто в гардероб и прошел к столику у окна. Сегодня Иван должен был прилететь с официальным визитом, а в ночь снова улетать к себе. Но, обрадовавшийся неожиданной простоте в разруливаемых делах, Родерих решил предложить русскому остаться на пару дней. В городе как раз открывалась ежегодная ярмарка, и, не то, чтобы ему так хотелось туда идти – он видел это уже сотню раз!- но показать Ивану то, что тот спас, он считал просто необходимым. Ждать пришлось неожиданно долго. Родерих не меньше трех раз перечитал меню, облизываясь на картинки, и не меньше двух отшил надоедливого официанта, пока в дверном проеме не появилась высокая фигура. От радости, немец чуть не начал махать рукой, вовремя спохватившись. - Сильно извиняюсь. Слишком много дел навалилось в последнее время, пришлось задержаться,- пожимая Родериху руку, Иван так сильно наклонился вперед, что залез кончиком белоснежного шарфика в соусницу. «Хорошо, что в пустую. Он ведь этим шарфиком так дрожит». Немец удивленно моргнул, когда до него дошло, о чем он стал волноваться. Уговорить Ивана остаться было легко. Вернее, уговаривать и не пришлось – тот сам с улыбкой намекнул, что хотел бы увидеть предстоящий фестиваль. Вот только само посещение в последний момент сорвалось, как и сам фестиваль. Кто бы мог подумать? Впервые за всю осень пошел дождь. Да не просто дождь, а самый настоящий осенний ливень. На улице лило и громыхало, а, из – за туч, уже к обеду было темно как вечером. Сидя в уютной гостиной, Родерих пытался вести с Иваном светскую беседу за чашечкой горячего чая. Только беседа совсем не клеилась, а чай в чашках давно остыл. - Я люблю музыку. Родерих был готов сам себя стукнуть. Да, заводить разговоры бывает тяжело, но, в любом случае, их нельзя начинать с такого бреда. Ожидаемо, Иван отреагировал только легким кивком. - Особенно классическую. Фортепиано, скрипка. Русский сделал маленький глоток из чашки, снова кивая. - А в России было много великих музыкантов,- эта фраза так сильно выбилась из раннего разговора, что Иван даже оторвал потрясенный взгляд от окна. - Их много в любой стране. А в Австрии родились Моцарт и Бетховен. - Шостакович,- оборвал его Родерих,- Больше всех мне нравится Шостакович. Творить музыку в блокадном Ленинграде… достойно уважения. Иван не нашел, что ответить. Снова отвернувшись, он продолжил смотреть куда - то в окно, за стену дождя. Родерих впервые видел его таким, тихим и молчаливым. Обычно именно русский был инициатором всех разговоров. А знал бы он его лучше, то, возможно, смог бы понять, что у того что – то случилось. Раздался телефонный звонок. Только глянув на мигающий дисплей, Иван поменялся в лице. Между бровей залегла складка, а глаза прищурились. Извинившись перед Родерихом, он встал и вышел. Вернувшись через минуту, он снова извинился, но уже за то, что ему срочно нужно уезжать. Уже по привычке, австриец вызвался проводить. Выйдя из аэропорта, Родерих проигнорировал такси. Плотнее закутавшись в пальто, он спешным шагом направился домой. Каждый раз, провожая русского гостя, ему отчего – то становилось грустно. Как будто тот мог больше не приехать. От внезапного осознания этой мысли, немец оступился, влезая ногой в глубокую лужу. Вымокнув по щиколотку, он зло чертыхнулся, отгоняя странные мысли. Ведь что с того, если Иван не приедет через оговоренную неделю? Если он даже решит не забирать свою часть уговора. Он – всего лишь внезапный инвестор, протянувший руку помощи. Когда все отвернулись. Ведь, как оказалось, Австрийская Республика мешала очень многим. Даже Германии. Еще раз отругав себя за безрадостные мысли, Родерих встрепенулся, и все же сел в такси. За внезапным дождем пришли холода. Миновав осень, сразу наступила зима. Уже в начале ноября каждое утро траву подергивал иней, не тая под холодным солнцем до самого обеда. После того раза, Иван снова оживился и стал появляться в поместье чаще, с каждым днем становясь все более желаемым гостем. Тем не менее, немца не оставляла мысль, что он все время что – то упускает. Просматривая новостную ленту, он искал новости об обстановке в Прибалтике и России, все больше убеждаясь, что Европе практически нет дела, до творящегося там. Или им кто – то старательно отводит глаза. В новостях вскользь упоминалось о небольших митингах на Украине, готовящейся Олимпиаде и мире во всем мире. «Ничего, что могло бы представлять опасность.» Совсем ничего. Очередным утром, одним из таких, которые Родерих мог назвать спокойными, он застал русского за внимательным осмотром развешанных по дому картин. То подходя ближе, то отходя на пару шагов назад, тот оглядывал огромные портреты хозяина, пропуская пейзажи и натюрморты. Последнее Родериху показалось странным. Внезапно, достав телефон, Иван сделал пару фотографий с портрета в пол, который весел над лестницей, и, улыбнувшись, бодрым шагом направился к себе. Когда тот скрылся, Родерих подошел к этому портрету и внимательно его оглядел. Обычная картина, масло. Он, в полный рост, в деловом костюме в кабинете. Ничего интересного или смешного. Посмотрев вслед русскому, он отмахнулся от внезапной странной, даже по его меркам, мысли, и пошел на кухню. В кармане завибрировало, отвлекая от очень важного занятия. Родерих играл на скрипке. Никто не должен прерывать его игры. Никто и никогда. Тем не менее, звонящий был настойчив, и вибрация не прекращалась больше минуты. Пришлось прерываться, на высокой ноте снимая смычок со струн. Сидящий в кресле Иван удивленно поднял брови. - И все? Концовка какая – то…- жестом, австриец приказал ему помолчать и, достав телефон нажал на зеленую кнопку. - А-алло. Родерих? Ты можешь говорить? «Нет. Убирайся из моей жизни. И удали мой номер.» - Конечно, Элизабет. Что тебе нужно?- ласково. Со скрипом. - Родерих, прости пожалуйста, что я не поддержала тебя тогда. Сейчас… у меня есть свободные финансы. Я могу выдать тебе долгосрочный кредит на выгодных условиях. Как насчет встречи? Я сейчас в Австрии как раз. «Нет. Я не хочу тебя видеть. Мне от тебя ничего не надо.» - Хорошо. В «Беллмонте», в восемь. Родерих старался отвечать как можно немногословнее, чтобы не закричать. Чтобы ни единым колебанием голоса не выдать эмоций. Что бы никто и никогда не понял, что он думает, что конкретно сейчас у него на душе. Как и учили всю жизнь. Но он сам не заметил, как сильно исказилось в злобе его лицо. Радостно выдохнувшая девушка уже отключилась, а он продолжал стоять, в одной руке держа скрипку, а другой все сильнее сжимая телефон. Перед глазами стояла только ее фигура, с высоко взметнувшимися русыми волосами, уходящая из маленького конференц - зала. Только ее глаза, отрешенно пробежавшиеся по расчетам. Ее слова «Нет, я против». - Нет,- вторя ей, прошипел австриец, когда почувствовал, как на плечо легла тяжелая рука. Мгновенно взяв себя в руки, он, уже совершенно спокойно, обернулся. - Ничего, я же сегодня не уезжаю. Мы выслушаем ее вместе,- Иван улыбнулся, забирая у него из руки телефон,- А теперь играй. Встреча почти не отложилась у него в памяти. Полутемный зал, незаметная музыка, запах сигарет на фоне, и разговоры. Цифры. Проценты. Расчеты. И много, много фальшивых улыбок, а, под конец, заверения в крепком партнерстве, завязанном на старой дружбе. В себя Родерих пришел только когда оказался на улице. Стояла тяжелая, темная ночь. Фонари вырывали из тумана маленькие островки света, а дорога… все не кончалась. Подняв от земли глаза, Родерих понял, что он без очков. Пальто было накинуто абы – как. Волосы растрепались, а руки сильно замерзли. Иван шел позади, на почтительном расстоянии. Родерих растерянно остановился. - Куда мы идем? – вопрос застал русского врасплох. Споткнувшись на ровном месте, он с тревогой посмотрел на немца, что тот проигнорировал. - Когда Элизабет уехала, ты, упрямо пошел домой пешком. А потом… мы прошли твой дом. Я думал тебя остановить, но, знаешь, у тебя был такой взгляд… Так что… - Я ее ненавижу. Сказано было на пределе слышимости, и совершенно помимо воли владельца. - Еще тогда, она мне обещала… А после этого вот так просто…. За моей спиной она изменила мне. И с кем? С Гилбертом!- имя он буквально выплюнул, как будто это было величайшим оскорблением. С каждым словом он распалялся все больше, постепенно переходя с громкого шепота на крик,- А потом ушла. Оставила в такой трудный год… Я тогда… еле выжил. Без нее. И сейчас все… повторится. Но я без нее… не могу. Слишком поздно до Родериха дойдет, что два стакана неразбавленного виски для него многовато. Сейчас он просто хотел говорить. Его трясло. И он говорил. Запинаясь в собственных мыслях, неумело ворочая языком, он рассказывал о том, как было плохо. Как было больно. О том, что это изменило его. Как сильно это изменило его. Он - почти!- умер. И сейчас, когда у него, наконец – то, есть шанс хоть что – то изменить, вернуть, он не может им воспользоваться. Потому что ненавидит. А Иван стоял. Сначала просто, а потом крепко прижимая к себе худощавое тело австрийца, завернутое в теплое шерстяное пальто. Он слушал, не перебивая, не задавая вопросов. В темноте, надежно укрывая трясущуюся фигуру от света фонарей и ночного ветра. Может, в этом ветре раздавались и тихие всхлипы, разрывая построенную годы назад плотину. А, может, и нет. В ветре многое может почудиться. Наутро Родерих проснулся с тяжелой головой в своем пустом доме. Середина ноября принесла заморозки и первый настоящий снегопад. Метеорологи обещали, что дальше будет только хуже, и жители запасались теплой одеждой и зимними шинами. Вот только Родериху не было никакого дела до творящейся за окном непогоды. С новыми инвестициями пришла и бумажная волокита, в которой пришлось утонуть с головой. Да немец и не пытался спасаться, уходя все дальше ко дну. Ровно до того дня, когда к нему внеочередной раз приехал долгожданный гость. - Поехали на каток! Сейчас на улице так классно! Подняв голову от бумаг, Родерих сразу отметил воодушевленное лицо русского с румянцем на щеках. В складки приятно – бежевого пальто забился снег, а кончик шарфика так вообще заледенел. - То есть,- через пару минут ухмылялся австриец, уже натягивая плащ,- Ты пролетел половину Европы для того, чтобы вытащить меня на каток? Да, вполне в твоем стиле. Город замело почти до первых этажей и коммунальные службы не справлялись с ситуацией. Люди судорожно выкапывали из под снега свои машины, параллельно закапывая соседние, а школам и ВУЗам дали внеочередные выходные. Вот кто – кто, а дети сложившейся ситуации были очень рады, заполонив собой все ледяные склоны и катки. Отовсюду доносился радостный смех и возбужденное бормотание, а в воздухе приятно пахло кофе и корицей. На катке, за символическую плату, продавали горячие напитки. Глубоко вдохнув тяжелый воздух, смешанный с ароматами чьих – то духов, Родерих, впервые за долгое время, почувствовал себя по настоящему живым. Еще живее, на проверку, он оказался после первого неудачного падения, когда пришлось проехаться щекой по ледяной крошке. То и дело он встречался взглядами с Иваном, и его губы растягивались в радостной улыбке. С того памятного дня подписания договора, они ни разу не затрагивали тему случившегося после. Да, к счастью, немец почти ничего и не помнил. Просто теперь, когда русский был рядом, на душе становилось как – то спокойнее. Как будто что – то плохое уже безвозвратно миновало. - Тебе хорошо, ты – то привык к вечному снегу,- недовольно пробурчал австриец, согревая руки о чашку кофе. На специально установленных лавочках у катка сидело немало народу, и Родерих быстро понял все удобство ситуации. Вроде как и на катке, но не надо напрягаться и падать, можно просто сидеть и наблюдать за несчастными идиотами со счастливыми лицами, которые пока что недостаточно устали. - Да? Ты так думаешь?- Иван растянулся рядом, не спеша прихлебывая обжигающий зеленый чай. С усмешкой Родерих понял, что в эту ситуацию больше вписалась бы водка,- Россия это не только вечная мерзлота. Лето у нас каждый год такое, при каком в соседних странах ЧС объявляют. - А что, кстати, у тебя творится?- удачно задал вопрос Родерих,- Я слышал про что – то с Украиной. Митинги? Или… - Все в порядке,- в голосе еле слышалась хорошо завуалированная усталость,- У меня, просто, из – за Олимпиады остается мало времени, вот сестренка и ругается. - Да, но это продолжается уже довольно долго. Тебе точно не нужна… - Все, пошли дальше кататься, а то я замерзать начинаю,- прежним голосом перебил его русский, забирая из рук стакан с так и не отпитым кофе. Он проснулся от чьего – то прикосновения. Сомнения не было, кто – то провел по его щеке рукой, осторожно заправляя выбившуюся прядь волос за ухо. Родерих приоткрыл глаза, ожидая кого угодно, от наемного убийцы до горничной. Увидев же, в темноте, перед собой, наклонившегося Ивана, он понял, что ошибаться иногда очень интересно. - Что ты…- спросонья голос был надтреснутый, но ему все равно не дали закончить фразу, приложив к губам палец в кожаной перчатке. - Тише, тише,- аметистовые глаза лукаво прищурились,- Не так громко. Ты же не думаешь, что я сделаю тебе что – то плохое. Пальцы, по прежнему, затянутые в перчатку, снова пробежались по его щеке, спускаясь до ключицы, а, затем, расстегивая рубашку, еще ниже. В неярком синем свете из окна, кожа казалась мертвецки белой. - Зачем?- поежившись, выдохнул австриец, не делая пока попыток вырваться. Блондин наклонился еще ниже, упершись одной рукой о кровать. - А зачем тебе причина?- тонкие губы растянулись в чуть насмешливой улыбке. Одеяло, тем временем, было целиком откинуто. Брюнет снова поежился от холода,- Все стареешься оправдать и упорядочить? За это, наверное. - За это… ты меня любишь? - И снова, столько пафоса,- русский наклонился к нему так низко, что насмешливое фырканье пощекотало шею,- Зачем такие громкие слова? Просто… Иван перешел на шепот, бережно расстегивая пуговицы свободной рукой. От прикосновения холодной перчатки, по нежной коже пробежали мурашки, что не укрылось от взгляда русского. Передвинувшись немного ниже, он оставил на его коже холодный поцелуй, вызвав еще одну волну мурашек. Родерих задышал тяжелее, все еще уговаривая себя резко оттолкнуть нависшего над собой человека. Но он уже понимал, что сделать этого не в силах. Напротив, он судорожно схватился за руку русского, заставляя взглянуть себе в глаза. - Что… просто?- он не узнал свой собственный голос. Тихий, шипящий, еле сдерживающий стон между частыми вздохами. Блондин с улыбкой посмотрел ему прямо в глаза, снова придвигаясь к лицу. - Просто доверься мне, еще раз. Неожиданно Родерих почувствовал, что Иван одной рукой расстегивает ему брюки, все так же не отрываясь от его лица. Уловив в его глазах страх, русский как можно медленнее потянулся к его губам. Также медленно, но Родерих ответил, стараясь целиком сосредоточиться на ощущениях, и унять дрожь в теле. Ивану откровенно нравилось заставлять человека под собой часто дышать и едва слышно, тихо стонать сквозь стиснутые зубы. Родерих сильно зажмурил глаза, на которые предательски выступили слезы в самый неподходящий момент, но убрать яркого румянца с лица он не мог. У него было не так много женщин, но, никогда еще, мужчины. И сейчас он не знал, как ему реагировать на то, что могло ему показаться нормальным в обычной ситуации. Поэтому он стиснул простыни, зажмурил глаза, и просто… доверился. Как его и просили. Утро наступило внезапно. Резко подскочив на кровати, австриец сразу зажмурился от яркого солнечного света и потянулся к часам. Дело шло к обеду. В тяжелую со сна голову лезли самые откровенные воспоминания, заставляя его снова покраснеть, и спрятать горящее лицо в ладонях. А потом, так же внезапно, до него дошло, что Иван уехал три дня назад, дверь в комнату закрыта изнутри, а одежда на месте. Уже не стесняясь, Родерих громко застонал, падая головой на подушку – уже от отчаянья. Начало декабря выдалось неожиданно тяжелым. Встречи, отчеты, снова встречи, и, самое противное, это карамельно – наигранные улыбки при встречах с новым «партнером». Элизабет, как всегда, была прекрасна. И в домашнем зеленом платье, и в строгом деловом костюме. Родерих признался сам себе, что его снова тянет к ней. Он разговаривал с ней, и в мыслях обзывал предательницей, мечтая, наконец – то, закончить бессмысленное расшаркивание. Приехав домой, вспоминал добрую улыбку и светлые глаза. Все повторялось по кругу. Несколько раз он пытался посоветоваться с Иваном, но, в самый неподходящий момент, снова вспоминался тот… сон? ночной кошмар? Родерих предпочел называть это кошмаром, и разговор снова приходилось переводить на что – то более нейтральное. Он знал, что Элизабет ненавидит Ивана. Ведь, целую вечность назад, именно он убил Гилберта. Не было тогда не излишнего пафоса, ни речей, просто исполнение уговоренного. И Элизабет это знала. Но не простила. Так что русского немец старался брать с собой почаще. Тем не менее, тот стал приезжать все реже и реже, раз от раза становясь все угрюмее. А потом, наконец – то отвлекшись от вечных «дел», Родерих все же попытался разобраться в происходящем. Но было уже поздно, началась война. Тихая, незаметная остальным странам, но с настоящими снайперами, гранатами и кровью. И тогда Иван, впервые, не приехал в оговоренный срок. Меньше, чем через два месяца, должна была начаться Олимпиада, и никто, в том числе и Иван не имел права вмешиваться в происходящее прямо у него под боком. Но все это Родерих узнал не из дружеского рассказа за чашкой чая, а из сухой сводки новостей на чужом языке. И ни разу Иван при нем даже не обмолвился о той беде, что, разрывала его изнутри. Каждый день шел снежок. Он тихо выбеливал выметенные старательным дворником ступени, оседал на остывающих капотах припаркованных то тут, то там, автомобилей, и вызывал искреннюю радость у детей. Родерих каждый день смотрел на снег. Он шел с утра до самого вечера, останавливаясь, как будто передохнуть. А с утра все начиналось по новой. Каждый день Родерих ждал возвращения русского, старясь сильно не отвлекать звонками, но, тем не менее, регулярно напоминая о себе. Все такой же радостный Иван, с неизменной улыбкой в голосе, уверял его, что все хорошо, и что он скоро снова приедет. И Родерих ему верил. Или делал вид, что верил. Но он ждал. Когда закончится снег и полоса неудач. Русский приехал в самую середину декабря, привезя с собой настоящую вьюгу, из – за чего на сутки закрыли аэропорты. Потом он сам шутил, что, слишком спешно собираясь, взял «несколько ненужных вещей». Они совсем не обсуждали проблемы, просто сидя до поздней ночи и смотря какие – то фильмы. Пили чай. Смеялись. Снова включали фильм. Но это было все не то. Понимая, что скрывается за внешне беззаботной улыбкой, Родерих раз за разом убеждался, что, если хочешь отгородить эмоции от мира, легче держать маску, чем стараться не выражать вообще ничего. И раз за разом строил грандиозные планы помощи, ни один из которых он все равно не мог привести в исполнение. По отъезду Ивана, они решили встретиться следующий раз уже на Новый Год. Хотя никто из них даже не упомянул то, что это, в общем – то, обязательство. И этого Нового Года Родерих ждал, как маленький ребенок, которому не терпится получить долгожданный подарок. Хотя, в этом году подарок и предназначался не для него. Комнату по-настоящему можно было назвать уютной. В углу гостиной стояла украшенная елка, на которой радостно перемигивались огоньки гирлянды. Горел старинный камин, разжигая который, Родерих уже не так празднично обжег руку, а на столе стоял тазик с оливье. Австриец не понимал, почему по русской традиции оливье должен быть именно тазик, но делал послушно по инструкции. Тоже самое касалось совершенно несъедобной селедки под шубой и кастрюли холодца. Иван заявился почти ночью, без каких – либо коробок с шикарными бантами или прочей ерунды. Родерих знал, что на Новый Год всегда дарят подарки, и это его немного смутило. - Ты умеешь создавать уют, тебе это никогда не говорили?- растянул губы в улыбке русский, усаживаясь в кресло около камина. - Вот, сейчас сказали,- улыбнулся в свою очередь австриец, опускаясь в кресло стоящее рядом,- Я рад, что тебе нравится. - Так это и будет твоим подарком, верно?- улыбка стала чуть ехиднее,- Устроить мне шикарный праздник. Ну да, с подарком ты очень угадал. Немного отдыха мне не помешает. - Я все знаю,- повторяя ошибку месячной давности, внезапно выпалил Родерих. Замерев, он ожидал обвинений, криков, чтобы он не лез в свое дело, но ничего такого не последовало. Иван все с такой же блаженной улыбкой смотрел в потолок, как будто не слыша его слов. Просидев в тишине около минуты, Родерих не выдержал. Подскочив с кресла, он подошел к Ивану и низко наклонился, упершись руками в спинку так, чтобы смотреть ему прямо в глаза,- Пожалуйста, позволь тебе помочь. - Зачем?- в аметистовых глазах плясали, отражаясь от камина, огоньки. Улыбка пропала, голос мгновенно стал хриплым и усталым, как будто одним словом он разом взвалил на себя всю ту непосильную ношу, которая и заставляла его раз за разом убегать. - А зачем тебе причина?- одними губами прошептал Родерих, придвигаясь ближе. Русский пах морозом, с которого тот только что пришел, и снегом. Снег давно впитался в его волосы, въелся под светлую кожу, и, чтобы там он сам не говорил, Россия – северная страна. Далекая и холодная. Но только не здесь и не сейчас,- Просто… - Довериться тебе?- опережая, прошелестел вкрадчивый голос. Родерих почувствовал, что ему на талию легла тяжелая рука, заставляя наклониться еще ближе. Моментально дыхание перехватило, от, уже, кажется, давно забытого чувства,- Хорошо. Но сначала доверься мне… еще раз. Без сожалений, куранты они пропустили.