Я выбрал Вас

Глава 15. Противостояние И только ты Зажёг огонь в моей крови. Мне хорошо в твоей могучей власти. Как сохранить несбыточность любви От прямоты ожесточенной страсти. — Дитер? — недовольно проворчал Томас, вздрогнув от неожиданности, — зачем ты пришел? Я хотел побыть один. — О, конечно, конечно! — насмешливо протянул блондин. — Поныть в одиночестве, покопаться в своей истерзанной душе, почувствовать себя полным говном и сдохнуть от тоски и презрения к самому себе. Томас молча смотрел на исходящего ядом брата, лишь холодная улыбка кривила розовые соблазнительные губы. Дитер втянул воздух сквозь стиснутые зубы и тяжело задышал, Томас был устрашающе спокоен. Они сверлили друг друга взглядами: синий, полный страстного желания; черный — дерзкий и неуступчивый. — Я же тебе сказал, что хочу остаться один, — зашипел мальчик, не выдержав гнетущей тишины. — Убирайся к дьяволу! Вали отсюда! Оставь меня в покое! Видеть тебя не могу! — Что с тобой, малыш? Чего ты так разбушевался? Что плохого я тебе сделал, чтобы так со мной разговаривать? — Дитер облокотился о край купели и заглянул в воду. Томас взъярился от такой наглости и заорал во всё горло. — Что? И ты еще спрашиваешь? Думаешь, я не помню, как ты целовал меня, ласкал мое тело и делал еще всякие мерзости. — Мерзости? — хмыкнул блондин, плотоядно облизнувшись. — А мне казалось, что тебе нравится. Ты не возражал, а, скорее, наоборот, очень даже желал. Мальчик задохнулся от чудовищной правдивости слов брата. Но лучшая защита — это нападение. Томас нахально вскинул глаза, надменно выпятив подбородок. — Я не возражал, потому, что ничего не соображал. Чувствуешь разницу? Ни-че-го не соображал. А ты воспользовался моим состоянием. Если бы не мама, ты бы меня трахнул без зазрения совести. Да ты ничем не лучше монаха, который хотел засунуть мне в рот свое вонючее недоразумение. Вот! — Что?! — взревел Дитер, — Ах ты, наглый щенок! Ты посмел сравнить меня с этим ублюдком? Да как у тебя язык повернулся сказать такое! И, потеряв над собой контроль, залепил Томасу оглушительную пощёчину. Мальчик вскрикнул и закрыл лицо руками. Сквозь тонкие пальчики побежали струйки крови. Блондин замер и тихо чертыхнулся. Он хотел было подойти к брату, утешить, приласкать, попросить прощения, но Томас, быстро опомнившись, гордо вскинул голову, улыбаясь холодно и надменно. — Что, правда глаза выедает? — ехидно протянул он, — Ой, как-кулачки-то сжались. Еще врезать хочешь? Ну, давай, громила. А я все равно останусь при своем мнении: ты — похотливый котяра. Тебе наскучило драть баб, решил со мной пошалить. А вот хрен тебе во все твоё паскудное рыло. Томас выскочил из купели, и медленно подошел к брату, злобно скалясь. У Дитера зачесались руки, ему ужасно хотелось отшлепать эту маленькую язву, но, увидев огромные глаза полные обиды, отчаяния и чего-то еще, неуловимо загадочного, он бессильно опустил голову. — Слабак! — презрительно прошептал юноша, вытер окровавленный нос ладошкой и, отвернувшись, подошел к туалетному столику. — Не смей поворачиваться ко мне жопой, — зарычал блондин — А что такого? Это же объект твоих желаний! Любуйся, пока есть возможность. Можешь даже пустить слюни. Только, смотри, не захлебнись. — Ах ты, маленький, маленький … — Дитер захрипел от злости. Томас небрежно дернул плечом и хохотнул. — Удивительное скудоумие! Даже не можешь придумать, как меня обозвать. Но чего ожидать от безмозглой горы мускулов? Мальчик вытер лицо и руки влажной тканью и посмотрел в зеркало. — Хорошо хоть нос не сломал, — пробормотал он. — Да, правду никто не любит. Если правду говорят в глаза, то ее следы остаются на лице. Закутавшись в простыню, Томас сел на табурет, невидящими глазами уставившись в одну точку. Окаменевшее лицо ничего не выражало. Дитер в ярости бегал вокруг купели, сжимая кулаки. — Уходи, молю, уходи! Не терзай мне душу, — рыдал про себя измученный мальчик. — Я устал. У меня нет больше сил бороться со своими чувствами. Монах был тысячу раз прав, он разгадал мою сущность, — я грязная шлюха, влюбившаяся в собственного брата. Жаль, что он не добил меня. Все мои страдания разом бы закончились. Не было б этой безысходной тоски, рвущей мне сердце. Томас очнулся от своих безрадостных мыслей, когда Дитер остановился напротив него и положил ему руку на плечо. Юноша поднял голову и уставился на брата холодными пустыми глазами. — Ну, что с тобой, малыш? — ласково заговорил блондин, взяв себя в руки и пытаясь успокоиться. — Ты замкнулся в себе, отгородился непроницаемой стеной. Почти не разговариваешь, не улыбаешься. Я понимаю, — ты пережил такой кошмар, оставшись один на один с сумасшедшим фанатиком. Но, слава Богу, все благополучно закончилось. Что тебя мучает? Скажи мне. Раньше ты делился со мной своими мыслями и переживаниями, а теперь молчишь и будто избегаешь меня. Очнись! Ну, что случилось? Откуда эта злобная ярость, бушующая в тебе? Иногда мне кажется, что ты меня ненавидишь. — Уйди, уйди, уйди! — как заклинание шептал Томас. — Не дай мне растоптать свою гордость, плюхнувшись к твоим ногам куском грязи. — Томми, детка, — продолжал между тем Дитер, опустившись на колени и сжав тонкие пальчики брата. — Ну посмотри на меня. Все хорошо! Ты жив, здоров. Монах пытался тебя обесчестить, но у него ничего не получилось. Представляешь, у этого вонючего козла хрен не встал. У, мразь! Как же мне хотелось вбить его блеяние ему в глотку вместе с зубами, чтоб он захлебнулся своей поганой кровью. Ну, перестань хандрить, сокровище мое. Благодаря Ахмеду, шрамы исчезли с твоего прекрасного тела. Не о чем сокрушаться. Все просто замечательно! Томас вздрогнул и скривил губы в презрительной усмешке. — Вот он, момент истины! Моё чертово тело! Объект похотливых желаний, сосуд для наслаждения и удовлетворения животной страсти. Он просто хочет меня трахнуть и забыть, как свою очередную девку. Ну, нет! Во мне еще осталась капля самоуважения, и я никогда не буду принадлежать ему. Томас вскочил, резко оттолкнув от себя брата, и гневно заорал. — Не смей прикасаться ко мне. Какого хрена тебе надо? Я же по-хорошему просил, — отвали, изыди, оставь меня в покое! Теперь он забегал вокруг купели, волоча за собой простынь, как король мантию. — Томми, братишка! Все хорошо! Твоя задница не пострадала, — передразнил разгневанный красавец, нетерпеливо откидывая влажные локоны с порозовевшего от злости лица, — О, я понял, что тебя беспокоит, — не пропахал ли меня монах. Ну, теперь ты знаешь, что моя жопа цела. В том месте, которое тебя так волнует, я невинен, как младенец… ну, или почти невинен. Поэтому хватит вести со мной душеспасительные беседы. Просто мотай отсюда и оставь меня одного. Вдруг Томас остановился и с ужасом посмотрел на брата. — Ты убил монаха, чтобы никто не узнал о моем позоре. Ты не поверил ему и решил избавиться от свидетеля. Какие же картины нарисовало тебе твое больное воображение. О, я представляю! А теперь ты думаешь, что я горько переживаю свое падение и поэтому веду себя, как истеричная девица, потерявшая девственность. Ну и болван! Ты так ничего и не понял. Юноша сорвался с места и опять стал нарезать круги вокруг купели, что-то возмущенно бормоча. Дитер, сидя на полу, бил себя кулаком по лбу. — Действительно, болван! Вырвать бы мне мой болтливый язык. Послушай, малыш! Я не то хотел сказать. Ну, подожди, что ты носишься, как ошпаренный. Он протянул руку, чтобы остановить пролетающий мимо ураганчик и схватился за край простыни. Ткань соскользнула с плеч юноши и упала ему под ноги. Томас замер, потом медленно повернулся и посмотрел на брата горящими от ярости глазами. — Ты это что, специально? Тебе весело? Или тебя это заводит, извращенец! Еще раз так сделаешь, я отшибу тебе яйца, — выдохнул он, сжимая кулаки, и сделал шаг в сторону наглого блондина, но запутался в простыне и, охнув, стал падать. Дитер молниеносно подскочил к мальчику и принял дрожащее тельце в свои теплые объятия. Юноша бессильно ткнулся лбом в широкую грудь брата и замер от ощущения надежности и мощи, исходивших от этого большого сильного человека. Томас закрыл глаза и обреченно вздохнул, поняв, что эту битву он проиграл. Силы окончательно оставили его. Изнурительная душевная борьба истощила полностью. Сознание медленно угасало, унося с собой боль и тоску, лишь где-то в самом потаённом уголке всё еще тлел лучик надежды.