Если у ведьмаков нет сердца...

      Простая фраза из 10 букв производит на молодого ведьмака неизгладимое впечатление, хоть бы она и с десяток раз трактовалась в исключительно дружеском ключе. Ламберта, вообще-то, охренительно сложно выбить из колеи, особенно словами, но, если так подумать, Геральт всегда был своего рода исключением из кипы придуманных им правил, как бы это ни раздражало.       В народе давно бытует мнение, что, мол, ведьмакам по своей на корню извращенной природе чужды любые человеческие эмоции — Ламберт из прошлого еще бы поспорил с этим утверждением, Ламберт из настоящего — вскочил бы из-за стола и, врезавшись в гладкое дубовое покрытие обоими кулаками до грохота стоявшей на столе малочисленной посуды, разразился бы гневной матерной тирадой, объему которой могли бы позавидовать даже монологи менестреля Лютика о его любовных похождениях, хотя и все напрашивающиеся в голову ведьмака слова можно было бы уместить в одну короткую и звучную фразу: «да нихера подобного!». Молодой ведьмак, наверное, так бы и сделал, если бы риск, будучи полностью ведомым хмелем, словно послушная марионетка, опрокинуться на спину от столь резкого движения сошел на нет или как минимум снизился наполовину.       Может быть, эмоции на лице любого ведьмака и редки, как некогда теперь уже и вовсе исчезнувшие со света единороги, на удивление трезво звучит в его голове, но чувства, вопреки распространенному заблуждению, для ведьмака являлись не просто красивым словом. Ламберту кажется, что под градусом его мысли звучат куда культурнее, чем если бы он задумался о подобном на трезвую голову, однако трезвую голову обычно посещают совсем другие мысли и заботы.       Трезвый Ламберт парой часов ранее думал о том, что это, должно быть, чертовски забавно, когда двое зрелых ведьмаков, словно послушные псы, терпеливо ждут пока самый ворчливый из их компании вдоволь натрахается со своей чародейкой, которую бы правильнее стоило называть бездушной ведьмой, и соизволит, наконец, спуститься к ним и присоединиться к начавшейся попойке. Эскель тогда, помнится, только многозначительно ухмылялся и преспокойно потягивал пиво из кружки, бросая свои неизменные остроумные комментарии, время от времени прерываясь на разговор на отвлеченные темы, поддержать который Ламберту не стоило ровно никакого труда, как и сохранять беспристрастную мину с привычной тенью надменности на ней, несмотря на бушующую в душе бурю.       А пьяному Ламберту непосредственно в этот момент хочется высказать белоголовому все, что он думает о его «любви», и закрепить эту мысль в седой голове волка бескомпромиссным ударом в челюсть. На языке назойливой мошкарой крутится ожидаемо едкий ответ, затрагивающий как цену такой «любви» и нелицеприятный пункт ее назначения, так и одну чародейскую особу, что так же ожидаемо повлекло бы за собой точно такой же бескомпромиссный ответ и вдобавок разбитый нос, чтоб уж наверняка выбить засевшую в черноволосой макушке дурь. Правда, каждый в Каэр Морхене знал, что эта самая дурь в голове и молодой ведьмак были связаны неразрывными узами ничуть не хуже тех, что объединяли Геральта с его названной дочерью.       «Если у ведьмаков нет сердца, тогда что сейчас так больно сжимается в груди?» — нестерпимо хочет спросить ведьмак, в кои-то веки без издевательской подоплеки и сарказма в голосе, но вместо этого только осушает кружку со знаменитым махакамским спиртом на добрую половину, пожалуй, слишком резко ставит ту обратно на стол и на первых парах даже не чувствует адского жжения в горле. Обычный человек от такого бы по меньшей мере обжег глотку и до конца жизни заговорил бы исключительно шепотом, но мутант, как всегда называл себя Ламберт в нередких приступах искренней ненависти к своей судьбе, только на короткое время жмурится до хаотичной пляски цветных кругов под веками, чтобы хоть на немного унять головокружение.       За все это время они не произнесли ни слова, поэтому Ламберт, относительно собравшись с мыслями, спешит нарушить тишину первым, пока Геральт опять не ляпнул что-нибудь, по исключительно Ламбертовому мнению, провокационное, и даже умудряется произнести это достаточно трезвым голосом:       — Ну надо же, а мне казалось, ты у нас все нежные чувства способен испытывать только к магичкам.       Конечно же, Ламберт знает, какой смысл вложил Геральт в свое неосторожное откровение, но вспыльчивый ведьмак слишком пьян, вследствие чего он также смел, чтобы не смотреть на эту ситуацию через призму своих безответных чувств. «Откровение за откровение» — кажется, так люди говорят?       Геральт точно цепенеет на мгновение. Он, разумеется, тоже понял о чем речь, поскольку от одного только взгляда на белоголового ведьмака в глаза бросалось наличие у того упорного мыслительного процесса. Однако даже после этого ведьмак не спешит отвечать, только смотрит пристально и взгляд его ясный настолько, что, если бы Ламберт лично не участвовал в их дружеской попойке, он ни за что бы не подумал, что Геральт выпил как минимум не меньше его.       Ламберт, по правде говоря, терпеть не может такие взгляды: беспрепятственно проникающие в душу, докапывающиеся до самой сути и вытаскивающие наружу все то, что ни в коем случае не должно было всплыть на поверхность — на то такие вещи и зовутся тайнами и скрытыми желаниями. Эскель смешливо добавил бы, что Ламберт с такой же страстью не терпит половину существующих на свете вещей, но он вот уже как полчаса спит беспробудным сном, и некому, к нарастающему сожалению молодого ведьмака, разрядить обстановку, исправить стремительно выходящую из-под контроля ситуацию со своим неподражаемым мастерством и тотчас придумать им всем какое-нибудь идиотское, но обязательно забавное развлечение.       — Поздно уже, — Ламберту тошно от самого себя, но он испытывает острое желание смыться куда-нибудь подальше и желательно как можно быстрее, — завтра тяжелый день, да и вообще твоя чародейка явно не будет в восторге, если ее ненаглядный ведьмак на пути к кровати снесет половину мебели и потом обслюнявит всю подушку так, что за ночь та промокнет насквозь, — Ламберт уже было облокотился ладонями об стол, намереваясь встать с места. — Так что, Геральт, доброй ночи.       — Постой.       Ламберт не может с уверенностью сказать, смог бы он проигнорировать реплику Геральта, даже если бы тот не стал хватать его за руку почти перед самым уходом. Если у ведьмаков нет эмоций, тогда почему на лице все-таки обернувшегося в сторону друга молодого ведьмака отобразилось искреннее удивление? Вид белоголового, впрочем, тоже нельзя назвать абсолютно отрешенным, взять хотя бы глаза — широко раскрытые и смотрящие с каким-то беспокойством и как будто бы даже неуверенностью в самой глубине узких зрачков.       Повинуясь странному порыву, Ламберт не только выполняет просьбу волка, но и присаживается обратно на скамью, даже не замечая, сколь сильно он сейчас, должно быть, хмурится.       — Геральт, прекрати ломать эту хренову комедию. Что тебе нужно? — За напускным раздражением в голосе старающийся не пересекаться со взглядом ведьмака Ламберт пытается скрыть не весть откуда взявшееся волнение.       — Я только хотел похвалить тебя за сообразительность, — вдруг усмехается волк, по-доброму, и Ламберт почти видит, как в глазах того пляшут озорные чертики — а может, все дело в алкоголе — и он, настолько пораженный этими словами, далеко не сразу обращает внимание, что ладонь Геральта до сих пор сжимает его руку.       — Холера, что ты… — ему не дают договорить.       Если у ведьмаков нет чувств, тогда почему от мягкого, но настойчивого прикосновения чужих губ у Ламберта перехватывает дыхание, а мир, мгновение тому назад взорвавшийся на мириады крошечных осколков, сужается до пределов одного наглого, временами раздражающе альтруистичного, но такого любимого белоголового ведьмака, намеревающегося, похоже, еще нескоро выпустить его ладонь из своей?