"... Но в этих ранах исцеление"

      — Диаваль, прекрати, мне уже не больно!       Голос предательски срывается. Крошится от одного прикосновения его торопливых дрожащих изрезанных пальцев, точно излишне хрупкий драгоценный камень, часами бережно обтачиваемый искуснейшим из мастеров, под благоговейно неумолимым резцом. Скалывается до стеклянно острого хриплого неуверенного шепота.       — Все уже зажило!.. Сам взгляни: ни царапинки…       Верный ворон трясет растрепанной головой, будто безумный, и вновь с обожающим трепетом, перемешанным с чистейшей, точно собственной болью, гладит лилейную шею, беззащитно тонкие запястья, узкие, беспомощно распростертые ладони, исступленно и напрасно пытающиеся сжаться в куда более грозные кулаки, впалые, будто от голода, щеки цвета слоновой кости и гордый подбородок. Совершенно чистые, гладкие, без какой-либо уродующей коросты шрамов и глубоких ветвистых трещин рубцов. Пронзительно, безжизненно ледяные…       За подушечками его пальцев тянется липкий прозрачный след, словно от улитки, пахнущий пряно, усыпляюще и вместе с тем до брезгливого передергивания тошнотворно. Чересчур сумбурно.       Малефисента устало морщится. Ей нужно беспамятство, полнейшее бесчувствие, благодатное отупение, обездвиживающий холод и одиночество, а не этот жгучий жар и истерическая суета умудрившегося обжечься собственным драконьим пламенем и оттого кошмарно воняющего палеными перьями спутника.       — Брось, говорю тебе… Глупо и бесполезно наносить пастушью сумку и тысячелистник одновременно, они будут заглушать и подавлять друг друга, остановись!       Ее бывшие крылья с паническим протестом закусывают и без того опухшие, маково-алые, искривленные, не слушающиеся губы и упрямо надвигаются, закрывая своей бледной, покрытой кровью и пеплом, перепуганной физиономией потрясающие, иссеченные серебряными ссадинами созвездий небеса, когда фея вяло пытается отстраниться.       Как прекрасен был бы сейчас обморок…       — Да посмотри же ты!       Она с глухим, ослепшим и только потому не находящим цель бешенством закатывает шелковые антрацитово, беспросветно черные рукава и сует своему лекарю безупречные, изящнейшие кисти прямо под вечно лезущий не в свои дела нос, рассеченный багровым зигзагом пореза, неторопливо наливающегося гранатовым соком.       — Никаких ран, Диаваль, слышишь меня, ты, безмозглая птица?!       — ОНИ ЕСТЬ! — душераздирающе сипит помощник, безуспешно пытающийся стиснуть, не надавив, поспешно перехваченные, но все же неумолимо ускользающие от него длани. Взгляд у него лихорадочный, беспокойно блестящий, а глаза будто подернуты тонкой хрусткой корочкой цвета тех удушающих дымов колоссального пожарища, и сейчас бушующего внутри опустевшей громады королевского замка. Отравленный, бездушный, потерянный взгляд.       — Десятки! Сотни! Тысячи! Я вижу их будто наяву! — его лицо перекашивается от невыносимой муки, а рот, превратившись в изломанную под невообразимейшими углами линию, ускользает куда-то наверх, прямо к синюшной жилке остервенело бьющейся на обнаженном виске. — Та-а-ам! — в сорванном голосе прорезаются до саркастичных усмешек знакомые каркающие интонации, а вспоровшие фразу ровно по середке сдавленные рыдания пугают более всего пережитого за последние сутки.       Потеря сознания становится как никогда заманчивой и отвратительно неприемлемой…       — Этот гадючий выкормыш! Грязная псина! Падальщик! Стервятник! — слушая визгливые колоритнейшие эпитеты, щедро подобранные для в самом деле особенно отличившегося на закате жизни Стефана, Хранительница Топей одновременно страстно желает подчинить себе онемевшие губы и зыбко улыбнуться и баюкает за игольно-острыми зрачками престранную мысль лицемерно нахмуриться и с укором пожурить, дескать: «Нехорошо дурно отзываться о покойниках, мой красноречивый пернатый обличитель!».       — Внутри-и-и! — надрывается так некстати с чудовищной четкостью осознавший всю глубину ее испорченности товарищ. — За этой истлевшей невозмутимостью, туго затянутым безразличием у тебя гноящиеся язвы! Настолько уродливые, что ты сама боишься увидеть их хоть краем глаза, даже в самых туманных и мимолетных снах! Он тебя искромсал! Изорвал, исковеркал, изувечил!.. Я бы отдал свои крылья вместо твоих, только бы выклевать эти бесстыжие, не видящие красоты и нежности глаза, выцарапать из не дышащей груди ссохшееся, сморщенное сердце, оторвать посмевший солгать тебе столько раз язык и затолкать в зловонную глотку, я, я!!! — он давится горячечным бредом пылких признаний и сломленно роняет смятенную голову, обожающе касаясь костяшек ее пальцев обветренными чешуйками губ.       Неопытная крестная пусто смотрит прямо перед собой, вероятно, на прелестно скованную ночной росой малахитовую траву, и спокойно, с некоей толикой властности, точно ей это не впервой, запускает собственнически растопыренную пятерню в убийственно спутанную шевелюру и принимается монотонно поглаживать, чуть оттягивая подпаленные, слипшиеся, потные пряди. Только со ртом у нее творится что-то фантастическое. Будто алкая исторгнуть из себя и облегченный хохот, и страдальческий стон, и утешающее шиканье, она выбирает трескучее корчащееся героическое молчание.       — Но ведь теперь у меня есть Аврора, — медленно, с полу оттенком тусклой насмешки произносит рогатая дева, крамольно не замечая, что в кои-то веки произнося это колдовское имя не терзается ни виной, ни ненавистью, ни страхом, ни даже неотвязными воспоминаниями о приветливом светлом личике.       — Она не знает ВСЕГО, она не понимает, а ты ей не откроешь… — с безграничным отчаянием шепчет подползший к ней на коленях защитник, утыкаясь искаженным лицом в измазанные во влажной глине колени. — Ты шарахаешься от опеки, противишься заботе, отшвыриваешь прочь любые посягательства на свою личную, любовно хранимую боль, ЖИВЕШЬ ЕЮ, бесповоротно свыкшись!..       — Ты права, моя птичка, — со зловещим, клокочущим в горле коварством бормочет чародейка, щуря крыжовенные кошачьи глаза и со сладким восторгом глядя, как уловив тревожные нотки прежней, бессердечной Малефисенты, настороженно приподнимает голову отрезвленный невнятной опасностью горе-утешитель. Он все еще до конца не поверил в то чудесное преображение, длившееся годами робких, тщательно скрываемых наблюдений и достигшее финала всего за одно, разорвавшее мир в клочья лето. Все ждет, что вот сейчас она трусливо прянет в тень, закутается в умертвляюще шелестящий мрак и вновь забудется в своем всепоглощающем отвращении и непринятии… Поначалу она сама тоже никак не могла бесповоротно увериться в произошедшей метаморфозе, сомневалась, топтала робкие неостановимые ростки нового, потрошила себя, познавая заново… Да, объятья железной сети удивительно многое проясняют.       — Бывает так, что какую-то часть дерева или человека поражает губительный недуг. И его не погасить. Он распространяется, захватывает новые территории, карабкается выше и не останавливается, пока не поглотит все… Что же то единственное, что в подобном случае можно сделать с пораженным участком?       — Ампутация? — в разъедающих сомнениях выдыхает Диаваль, прирученный до безбожной зависимости, очарованный чужой горечью необратимой трагедии.       — Да, — мягко одобряет непредсказуемая колдунья, рассеянно, с нездоровым весельем раздумывая, что если он все-таки наберется храбрости и везучести ее поцеловать, а она не превратит, поддавшись панике, чувствительного дурачка в не столь романтичного светляка, то кровь с его смешного, выдающего птичью природу носа перетечет ей на лицо и побежит по щекам карминовыми дорожками, так что потом, когда она всенепременно заплачет, получится вдвойне нелепо, солено и глупо.       — Незавидная работенка не для брезгливых и робких. — она с наигранной задумчивостью подпирает щеку кулачком и увлеченно смотрит куда-то за спину напряженно подавшемуся навстречу ее дразняще равнодушному лицу «врачевателю». — Хотя бы потому, что носитель болезни может совершенно не желать расставаться с ней. За такое дело возьмется только кто-то бесповоротно решительный и, мне кажется, основательно безумный…       И это свершается. Так же неотвратимо, как облобызавшее принцессу в обе, на мгновение побледневшие щеки и тут же умчавшееся к востоку, чтобы сгореть в лучах еще не рожденного солнца, проклятие. Этот несносный, своенравный и упорный оборонитель невинных златокудрых девочек улыбается так широко, дико и искренне, что тут же морщиться от рези в загрубевшей от драконьего огня, трескающейся коже лица и блаженно признается, нагло пытаясь стянуть у нее с головы черную бархатную шапочку, чтобы наконец взглянуть на вечно сурово убранные под нее, наверняка соскучившиеся по свету и воздуху волосы:       — Я всегда говорил себе, исполняя твои бестолковые приказы, что, верно, потерял рассудок, когда согласился служить столь непоследовательной и сумасбродной госпоже! — одна смущенная каштановая прядка выкарабкивается из-под гнета немилосердной ткани прямо в его неумные лапки, и, празднуя эту первую, пусть и крохотную победу, нахал торжествующе заявляет. — К тому же, если ты меня покалечишь, в скором времени сама же и подлатаешь, хотя, возможно, и не очень качественно и с демонстративной неохотой. Аврора тебя всенепременно уговорит.       — Давай-давай, — возмущенная подобным бессовестным утверждением, то ли подначивает, то ли ставит зарвавшегося спутника на место гневно скрестившая руки на груди Малефисента. — Попробуй настроить ребенка против его любимой крестной, и тут же убедишься!..       А дальше незадачливой мстительнице остается только неумело соревноваться с образцом застенчивости, помидором, по неповторимости оттенка полыхающих щек, с ужасом осознавать, как же далек был тот первый, подаренный в шестнадцать лет, неловкий поцелуй, и неистово молиться, чтобы, обеспокоенный долгим отсутствием ненаглядной феи и "красавчика-ворона", заморыш не отправился искать свою новообретенную семью и, упаси Топи, не застал за столь травмирующим психику юной леди занятием.