А поезда все нет

Первый поезд обычно проходил до рассвета. Небо на востоке только-только начинало светлеть, звезды с любопытством заглядывали в окно детской, а колеса начинали стучать по рельсам далеко, за водононапорной башней, за пастбищем Томпсонов, за домом Рокбеллов, за третьим поворотом дороги. Ночной поезд всегда было слышно четко. Дневные другое дело. Днем поезда заглушал шелест ветра в траве, блеяние овец на холмах. Да и просто днем хватало других дел: беготня, игры, помощь матери по дому, отцовские пыльные книги. Некогда прислушиваться. Зато ночью — сперва как будто бы звон в ушах, почти незаметный. Потом воздух начинает немного вибрировать, и ты понимаешь: скоро. Но шума еще нет. Наконец он приходит: гул, в котором сперва ухо не может выхватить отдаленный стук колес, пока наконец не выхватывает, и тогда только тук-тук, тук-тук, в такт с сердцем. Кажется, что поезд несется из одного удивительного края в другой, и готов подхватить по дороге, и все отдашь, лишь бы бежать по росистой траве навстречу… Вообще-то один раз Ал и Эд отправились к рельсам ночью. Шел товарняк: пассажирский поезд проходил через Ризенбург утром, его они видели вблизи несколько раз, когда ходили по каким-то делам в город. Ночной поезд в Ризенбурге не останавливался, а потому несся мимо стремительно, словно какая-то первобытная сила, иная, чем алхимия, но не менее притягательная. Некоторые вагоны — пустые, с открытыми дверями — просматривались насквозь; на той стороне мелькали квадратики синего неба, которые казались чуть светлее. Поезд окутал их густым шлейфом угольного дыма, и бабушка Пинако потом ругалась. Не потому, что сбежали ночью из кроватей, а потому что не переоделись в уличное — отстирывай потом от пижам угольную пыль! Бабушка Пинако сочла, что это затея Эдварда, как, собственно, восемьдесят процентов затей, в которые влипали братья. Но на самом деле придумал все Ал. Он очень любил поезда. Ну не ирония ли, что с тех пор, как они с Эдвардом начали разъезжать по стране, Ал потерял счет часам, проведенным на пустынных станциях? *** К маленькому полустанку они вышли уже после темноты, когда из темной синевы степного августовского неба проступил серебряный серп месяца. Все звезды, кроме самых ярких, утонули в прозрачном нереальном свете. Рельсы превратились в бесконечных бело-пятнистых змей, сероватый днем гравий между шпалами проступил почти белым по контрасту с землей. Дневная жара еще не успела сойти, поэтому Эдвард обливался потом и бурчал себе под нос — от жары у него всегда падало настроение. Альфонс нес его чемодан, не чувствуя веса, и молчал, вспоминая, как они тогда с Эдом бежали к товарняку по траве, и под ногами иногда попадался высохший овечий помет, теплый в отличие от холодной земли. Сейчас, конечно, Ал ничего не ощущал, а потому степь вокруг делалась далекой, словно во сне или в воспоминании, и приходилось встряхивать голову, чтобы привести картинку в фокус. Ворчание брата казалось белым шумом, внимание рассеивалось. Такое частенько случалось с ним последнее время. Он знал, как с этим бороться: надо сесть спокойно, притвориться, что дышишь, притвориться, что чувствуешь, как впускаешь и выпускаешь дыхание из железных щелей доспехов. И тогда потихоньку мир придет в норму, вернется ощущение реальности, чувство «здесь-и-сейчас», которое он принимал как должное, пока был чело… пока у него было тело из плоти и крови, вот что. Но на ходу так не сделать, шаги мешают. Он, должно быть, отвлекся, и какое-то время не думал ни о чем, кроме серебряного света, когда Эдвард вдруг сказал: — Пришли, кажется. Полустанок виднелся на фоне неба еле-еле. Они могли бы и проскочить его, уж больно неверные тени отбрасывал месяц. Там даже здания не было, только низенькая дощатая платформа, через щели в которой проросли высокие стебли бурьяна, и навес над ней — с огромной дырой в крыше. Кто-то прятался на станции. Альфонс этого не понял, но Эдвард поймал его за запястье и сказал: — Пахнет дымом. — Платформа горит? — спросил он Эда встревоженно. — Больше похоже, что кто-то жжет костер, — шепотом ответил брат. — Я схожу разведаю. Теперь была очередь Ала ловить его за капюшон. Мир утратил нереальность, вернулся в фокус. Тоже хороший способ: вкус опасности оставался единственным вкусом, который различал Альфонс Элрик, и он сразу придавал жизни недостающую остроту. Алу всегда нравилось это чувство. «Младшенький только кажется тихоней, — сказала как-то раз бабушка Пинако соседке, зашедшей за солью. — Так-то оба авантюристы еще те! Все в папашу». — Брат, плохая идея, — сказал Альфонс, едва удержавшись, чтобы не встряхнуть Эдварда, пользуясь своим двухметровым ростом. — Помнишь, что мы говорили о том, как надо выходить ночью к незнакомым кострам? — Ага, сначала выходишь ты и вежливо здороваешься, — саркастически произнес Эд. — Да ладно тебе. Кто бы там ни был, он явно прячется. Вон как костер замаскировал! Значит, боится нас больше, чем мы его. Если бы мог, Ал закатил бы на это глаза. — Тебе сегодняшнего утра мало? (Сегодня утром они сорвали попытку трансмутации, когда какой-то старикан пытался вернуть себе молодость, принеся в жертву мальчика лет шести. Старикан оказался деревенским старостой и родственником половины деревни; его заперли, но на Элриков смотрели настолько хмуро, что им пришлось срочно убираться из города.) — В общем, все равно первый пойду я, — возразил Эд. — Ты сильно лязгаешь, спугнешь. Похоже, перспектива приключения оживила и Эдварда, крайне хмурого после долгой прогулки по степи под жарким послеполуденным солнцем. Он даже начал знакомо ухмыляться. Наверное, задумывал напугать неведомого прохожего еще сильнее — тем или другим алхимическим трюком, например. — Пойдем вместе, — решил Ал. — Еще не хватало, чтобы они тебя от нервов подстрелили, когда ты будешь «разведывать обстановку». — Я не собираюсь ни в кого стрелять, — вдруг отчетливо произнес в темноте совсем рядом усталый мужской голос. — Если в меня не выстрелят первым, конечно. — Дообсуждались, — пробормотал Эдвард, доставая из кармана фонарик. Луч выхватил из темноты невысокого — не выше полковника Мустанга — одетого в черное человека, который прикрылся от света рукой в кожаной перчатке. Рукой, с которой было что-то не так, хотя Ал не взялся бы так сразу сказать, что именно. — Правда, — проговорил человек, опуская руку, но продолжая щуриться. Стало видно, что он носит очки, что подбородок у него покрыт многодневной щетиной, а нос не меньше, чем у Сига Кертиса. — Меня зовут Форд, Форд Пайнс. А вас? — Эдвард Элрик, — представился Эд подозрительным тоном. — А это мой брат Альфонс. Стальной Алхимик — это я, а не он. — Очень приятно, — вежливо сказал человек. Глаза его привыкли к свету, он перестал моргать. — А кто такие стальные алхимики? *** Несмотря на то, что внешне Форд Пайнс выглядел, как аместриец, и носил одежду, похожую на аместрийскую, аместрийцем он не был. Он понимал братьев с легкой заминкой, словно бы мысленно переводил их речь, и, хоть сам говорил без акцента, у Ала иногда возникало ощущение, что его губы двигаются не в такт произнесенным словам. Но, может быть, ему это только казалось. Сегодня был один из плохих дней, он не мог полагаться на чувство реальности. (Это пройдет. Всегда проходит. Ничего страшного.) Но главное, Форд сам сказал, что он не отсюда. Да это, в общем, и было понятно из его вопроса про алхимиков. — А откуда тогда? — уточнил Эдвард. — Из-за пустыни? — В некотором смысле, — вздохнул Форд. — Вы мне не поверите. — А вы попробуйте, — настаивал Эдвард. Костерок Форда оказался хорошо укрыт от ветра и случайных взглядов в небольшой ложбине позади платформы. Рядом даже торчал из земли удобный камень — самое подходящее сиденье. Форд устроился на этом камне, Эдвард — на чемодане, а Ал попросту на земле. Форд криво улыбнулся. — Я из другого измерения, дети. — Не называй нас детьми, — бросил Эдвард. Потом до него дошло, и он переспросил: — В смысле — из другого мира? — Я же сказал, что не поверите, — сказал Форд спокойным тоном и протянул к костру руки в перчатках. — Вы есть хотите? У меня с собой… хм, ну, некие съедобные клубни, я планировал их запечь. — У нас есть консервы, — ответил Эдвард. — Рыбные. — Надо же, — восхитился Форд, — сто лет не ел рыбных консервов. Давайте меняться? Я на шестьдесят процентов уверен, что никто из нас не отравится. Костерок потрескивал, издавая легкий можжевеловый запах, и тут Ал наконец увидел, что не так с этими руками: слишком много пальцев. — В вашем измерении все шестипалые? — спросил Ал. Форд отдернул руки, будто ожегся. — Нет, — сказал он коротко, сунув широкие ладони в карманы черного потрепанного тренча. — Очень немногие. Ал почувствовал, что затронул больную тему: Форд как-то съежился, сник. — Ничего, — сказал Ал. — Таких, как мы, тоже немного. И снял шлем. Позднее он сам не знал, что побудило его это сделать. Может быть, усталость… память о том алхимическом круге, о напуганных глазах мальчика, о дрожащих от ярости выцветших губах старика, пытавшегося продлить себе жизнь за счет другого. Может быть, пресловутый «эффект попутчика», который заставляет откровенничать с первым встречным, зная, что ты никогда его больше не увидишь. А может быть, Форд Пайнс просто ему понравился. Было что-то располагающее в том, как спокойно тот сидел у маленького костра посреди пустоши, словно у себя дома. И в том, как он спокойно принял двоих подростков посреди степи, даже не стал расспрашивать, как они тут очутились, где их родители… Что же касается самого Форда, то просто так оказаться ночью в глухомани может только человек нетривиальный — даже если не верить в путешествия между мирами. А на преступника он не походил. Итак, Ал снял шлем и ожидал как минимум вскрика или, может, ругани. — Ага, — Форд и поправил очки. — Очень интересно. Вы дух, привязанный к физическому объекту, или какой-то вариант живого металла? Ал машинально повернул свой шлем к Эдварду, чтобы они могли переглянуться. — Необычная реакция, — выдавил Эд. — Я много чего видел, — пожал плечами Форд. — И у меня тоже есть металлические части, — он постучал себя по голове: раздался звон. — Так все-таки? — Форд достал из внутреннего кармана плаща блокнот с ручкой, явно приготовившись записывать. — Вы уже таким родились…. были созданы, или это результат модификации? — Нет, — Эдвард опомнился и заговорил резко, с напором. — Никаких записей. Откуда вы знаете, что они не попадут в чужие руки? — Я пишу шифром, разумеется, — пожал плечами Форд. — Подстановочным или сдвигом? — допытывался Эдвард. — Шифры ненадежны. Вот код с элементами шифра — другое дело. — М-м-м, разным, — у Форда в глазах зажегся интерес. — Но я сомневаюсь, что кто-то в этом измерении сможет прочесть мой язык. Тройная линия защиты. А вы разбираетесь в кодах? — Естественно, — ответил Эдвард небрежно. — Я же сказал, что мы алхимики. Мы все время шифруем результаты своих исследований. — Я немного изучал алхимию… тот вариант, что в моем мире, конечно, — заметил Форд. — Результаты были… не слишком впечатляющими. Эдвард набрал в грудь воздуха, и Ал вдруг понял, что его задела за живое реакция Форда на пустой доспех — или, точнее, отсутствие этой реакции — и сейчас брат будет красоваться. (Это было немного смешно: не то чтобы братья Элрики часто демонстрировали, чем именно отличаются от нормальных людей; но, видно, Эд слишком привык к тому, что эти демонстрации проходили более ярко.) И точно. — Ну я не знаю, как в вашем мире, а в нашем это делается так, — выкатил грудь Эдвард. Хлопок, касание рукой земли — и на вытоптанном пятачке поднялось самое настоящее кресло-трон, украшенное черепами и буйволовыми рогами. Оранжевый полукруг огня поделил его надвое, причудливые орнаменты на верхней половине отбрасывали зловещие блики. — Потрясающе… — пробормотал Форд. — «Холодная» трансмутация… Да еще и телекинетическое моделирование! У него даже очки запотели от волнения. — То-то же, — пробормотал довольный Эдвард, усаживаясь на свой трон темного властелина. — Ну, ваша очередь. Расскажите нам о других мирах. *** Ночь катилась мимо неторопливо, звездное небо поворачивалось, являя этому миру еще неотлеженный бок. Месяц спустился ниже, тени от каждой травинки и от станции вытянулись далеко. Костер давно прогорел, съедобные клубни, лежавшие у Форда в вещевом мешке, были запечены и съедены вприкуску с рыбными консервами. Светловолосый мальчишка в красном плаще, который, если верить ему и его брату, был одним из лучших ученых-практиков этой страны — а стало быть, коллегой Форда, — заснул на трансформированной из сухой земли кровати. На этой кровати отсутствовали черепа, устрашающие маски и клыки: все потому, что ее сделал младший брат, когда старший начал отчетливо клевать носом. Альфонсу понадобилось чуть больше времени: сначала он начертил на земле круг с геометрическими символами, потом приложил к нему ладони, и только тогда проведенные в пыли линии охватило голубое пламя. Форд заставил себя не дергаться: уж слишком это напоминало огонь Билла, который тот зажигал для заключения сделок. Может быть, природа этого огня была одной и той же? Или просто совпадение? — Очень интересно, — проговорил Форд тихо, чтобы не разбудить мальчика: детям же нужно спать, верно? Особенно юным гениям. Мозг еще растет и все такое. Ему самому спать не хотелось. Точнее, желание закрыть глаза тянуло где-то в затылке, но Форд знал, что на стимуляторе продержится еще около суток, прежде чем придется отключиться часов на пять. Может быть, за эти пять часов Билл не успеет его найти, и Форду не будут сниться кошмары… — А каким образом Эдвард сумел создать свое кресло без трансмутационного круга? Хотя, — Форд щелкнул пальцами, — у него под перчатками татуировки на ладонях, так? — Нет, — Альфонс чуть лязгнул: возможно, попытался так качнуть головой, но в отсутствии шеи не получилось. — Хотя так тоже можно. Но получится сделать только трансмутационный круг для какого-то одного типа преобразования. Полковник… ну, один алхимик, которого мы знаем… носит перчатки с изображением круга. И ему не надо хлопать в ладоши. — А, то есть хлопок — это обязательная часть ритуала, не просто для шоу? — Для чего?.. — переспросил Ал. — Нет. Брат любит пустить пыль в глаза, но вообще-то это правда необходимо. Наша учительница тоже так делала. Они вроде бы сами превращаются в алхимическую печать, а соединение ладоней нужно, чтобы замкнуть круг. — Интересно, — пробормотал Форд. — Знаешь, несмотря на объяснения твоего брата, я так и не понял до конца, что же такое это ваша алхимия. — Мне кажется, мы и сами не понимаем, — серьезно проговорили огромные доспехи мальчишеским голосом. — Если бы понимали, уж как-нибудь сообразили, что именно случились с Эдвардом. И придумали бы, как вернуть ему руку и ногу обратно. И мне тело, — последнее он добавил после паузы, как бы с заминкой. Форд поерзал. Вопрос зрел у него на языке с тех пор, как братья рассказали свою историю. Но вопрос этот был неуместен, груб — уж столько-то Форд понимал, даже при том, что его навыки социального взаимодействия всегда оставляли желать лучшего! И все-таки он не выдержал. — Альфонс… можно спросить у тебя кое-что личное? — Да? — неуверенно отозвался двухметровый мальчик. — Можете спросить, но не обещаю, что я отвечу. «Скажи ведь, круто быть такого роста?» — чуть было не поинтересовалось собственное двенадцатилетнее альтер-эго Форда. Он вздохнул и произнес именно то, что собирался: — Как вышло, что ты его не винишь? — Кого? — Ал замер. — Вы об… отце? — Нет, при чем тут ваш отец? — удивился Форд. — Вы о нем ни слова не… ох, — он замолчал, потер лоб. — Да, прости. Я совсем отвык от людей. Я имею в виду Эдварда, твоего брата. Это ведь была его идея? Форд был уверен, что это была его идея. Когда братья рассказывали, как они пытались оживить мать, Эдвард мрачно замолчал в одном месте, Ал перехватил инициативу и гладко сказал «мы». Но Форд был уверен, что изначально идея принадлежала Эду. Не нужно хорошо разбираться в людях, чтобы понять характеры мальчишек: эгоцентричный, зацикленный на своих идеях Эдвард и осторожный, более склонный поддаваться брату Альфонс… Признаться, Эдвард слегка раздражал Форда. Своим умом и любопытством он напоминал ему его самого, самоуверенностью и чересчур широкой усмешкой — Стэнли, и это соединение черт действовало на нервы. В общем и целом парень ему скорее нравился. Но это не отменяло того, что своим легкомыслием и эгоцентризмом тот подставил своего брата. Ал был тут явно пострадавшей стороной. Но почему-то братья не ссорились (может быть, только на людях, но Форд сомневался, что двое четырнадцатилетних мальчишек способны убедительно маскировать динамику своих отношений). Альфонс не выглядел обиженным, и не казалось, что Эдвард его подавляет. Если уж на то пошло, Ал скорее сознательно держался слегка в тени брата — немалое достижение, если ты огромный доспех — и чуть ли не по-родительски опекал его. Что-то вроде стокгольмского синдрома? Комплекс жертвы? Форду неприятно было даже думать об этом, но проклятое любопытство исследователя не давало заткнуться. Видимо, именно из-за этого любопытства он схлопотал тогда стакан пунша на голову от Кэти Карузерс… Ал молчал, и Форд с опаской подумал, что стакана, конечно, под рукой нет, но, вполне возможно получить в лицо пустой консервной банкой. — Ну, я не виню его, потому что он не виноват? — произнес Альфонс наконец. — Во-первых, он не хотел, чтобы это случилось. Он просто ошибся. Во-вторых, я ошибся тоже. Я вместе с ним проверял расчеты. И… мне не меньше него хотелось оживить маму. Мне просто не пришло в голову сначала, что это возможно. А ему пришло. Если бы мне не понравилась эта идея, я бы мог отговорить его. Но я даже не попытался. То есть я сомневался немного в самом начале, но Эд так легко убедил меня, потому что я хотел… — Ал запнулся. — Вы смотрите на него и на меня и думаете, что Эд всегда влипает в неприятности, а я его из них вытаскиваю, да? Форд слегка смутился, хотя что такого? Примерно так он и думал. — Я тоже постоянно влипаю в истории, — ответил Ал с улыбкой в голосе, и голос его, несмотря на высоту и странное эхо, делавшее его еще тоньше, показался удивительно взрослым. — Как бы не чаще брата. Просто чуть медленнее выхожу из себя. Форд вдруг вспомнил с неприятным чувством, будто холодок пошел по позвоночнику, как тетя Мюриэль жаловалась матери: «Ваш Стэнфорд такой чудесный мальчик, но таки ваш Стэнли вечно втягивает его в какие-то переделки! Вы посмотрите, в каком виде они вчера явились с пляжа: коленки вдребезги, вся кожа слезла, руки в занозах...» На этом месте ма прервала тетю Мюриэль и заметила ей, что Стэн хорошо влияет на Форда и не дает ему окончательно затеряться в книгах. А маленький Форд прятался за старым диваном и думал: но ведь это я хотел идти на поиски новых открытий, а Стэнли ворчал, что мы куда-нибудь опять провалимся, и предлагал с ребятами играть в волейбол… но я не хотел в волейбол, это глупая игра, все толкаются, и кто-то опять бы стал дразнить меня за шесть пальцев… Неужели мама думает, что я такой зануда? — Ты очень зрело рассуждаешь, — сказал Форд в итоге. — Не думаю, — серьезно ответил Ал. — Я не особенно взрослый. Просто… и потом, если бы не Эд, я бы умер. Ал выглядел так, будто хотел сказать что-то еще, но поймал себя на том, что слишком разоткровенничался. Форд почему-то представил, как один мальчик тонет в голубом сиянии, так похожем на голубое сияние портала, а другой тянет к нему руку… Ледяное, неприятное чувство стало сильнее, словно сжало внутренности тяжелой рукой. Вес предыдущей бессонной ночи надавил на веки, заставляя их сомкнуться. Он тряхнул головой, отгоняя непрошенное чувство. — Да уж… — произнес он. — По сравнению с вашими неприятностями мои уже не кажутся такими страшными. Ладно, теперь твоя очередь спрашивать. — А вам не надо спать? — спросил Альфонс. — Я хорошо стерегу. Поезда не будет до утра. — Не сомневаюсь, что хорошо… — Форд потер затылок. — Просто… Ал, кажется, почувствовал его нежелание развивать эту тему, потому что произнес: — Тогда расскажите побольше о вашем мире. Я не все понял. Что такое, например, «радиоактивные отходы»? Это отходы, которые излучают радиоволны? *** Поезда все не было. Альфонсу иногда казалось, что он целую вечность ждет этот дурацкий состав, который и не думает приходить. Хуже всего эти томительные часы перед рассветом, когда закат уже совершенно потух, луна зашла, а на востоке небо светлеть и не думает. Хуже всего, когда все спят. Спит, несмотря на свои уверения, ученый из другого мира, завернувшись в тонкий спальный мешок, и вздрагивает во сне. Спит Эдвард, развалясь по трансфигурированной кровати и пуская на твердое ложе ниточку слюны. Ему не снятся кошмары сегодня — это хорошо. Форду снятся — это плохо. Альфонс сидит и пытается чувствовать, как ночь утекает между пальцев, но не чувствует ничего. Форд все отказывался укладываться нормально, хотя Ал предлагал соорудить кровать и ему. Сказал: «Я просто укутаюсь, что-то холодно», а потом поник и задремал постепенно. Ал пытался понять, сколько ему лет, и не получалось. Вроде бы постарше полковника, но помоложе фюрера Брэдли… Наверное, как Сиг и учитель Изуми? И все-таки он казался Алу даже немножко сверстником. Они с Эдвардом в пути три года. Этот бедняга странствует по мирам десять лет, как он сказал, и заявляет, что его цель пока очень далека. Страшно представить. Если им с Эдом придется странствовать десять лет… Ал думает о бесконечном лунном свете над бесконечными железнодорожными станциями, и вздрагивает. Ночь тянется, а поезда все нет. Поезд придет утром, но ночь и не думает кончаться. Алу очень интересно, что это был за «несчастный случай с оборудованием», в результате которого Форд провалился между мирами — но тот не сказал. Ал не настаивал. Каким-то образом он чувствовал, что для Форда этот вопрос, может быть, еще болезненнее, чем их с Эдом неудавшаяся трансмутация. Они вдвоем, а Форд один. Кого он потерял? Кого он винит во всем? Или, может быть, кто-то винит его? (Хотел узнать, почему он не винит Эда. Ал сказал ему, что мог. Но как сказать другое — это выражение агонии на лице брата, его слезы, обрубок руки, из которого хлещет кровь… слова, которые Ал не слышал, но которые все равно каким-то образом отдавались в нем: «Возьми что хочешь, возьми мое сердце, только верни его!») Альфонсу очень хотелось помочь нечаянному попутчику, как хотелось помочь Сигу, Изуми, полковнику Мустангу, молчаливой лейтенанту Хоукай... Но еще больше ему хотелось дождаться поезда. Ему казалось, что он не выдержит… просто не выдержит еще одну бессонную ночь, когда вот так сидишь, и ждешь, и рельсы блестят в лунном свете… Но нет, он выдержит. Просто сегодня плохой день. Завтра будет лучше. Ал один только половину суток, пока Эд спит. Форд один все время. Эд проснется. Поезд придет. Все будет хорошо. А Форд пойдет дальше, и всегда будет только один… Звезды на востоке медленно тонут в свете — не том, лунном, с которым они могли соперничать, а другом, утреннем, непоколебимом. Планета движется по орбите, время проходит, чувствует его Ал или нет. Слышишь, слышишь, где-то вдалеке зарождается гул?.. *** Разумеется, поезд и не подумал останавливаться. Правда, машинист притормозил, увидев на платформе людей, но стоять не хотел или не мог, — может, опасался разбойников. Алу вновь пришлось буквально закидывать Эда в товарный вагон. Хотел было закинуть и Форда, но тот покачал головой и проговорил, перекрикивая шум состава: — Мне поезд не нужен. У меня еще остался заряд в портативном портале, я в другой мир. Раз вы не знаете основной принцип вашей алхимии, то мне она ничем не поможет. Я просто вас проводить. — Основной принцип простой! — крикнул Ал в ответ. — Все — одно, и один — это все! — Как-как? — переспросил Форд. — Один за всех и все за одного? — он расхохотался и со звоном хлопнул Ала по плечу. — Бывай, мальчик! Все у вас с братом будет хорошо — вы ведь как-никак близнецы. Только не теряйте друг друга. Эд заорал из уходящего вагона, чтобы Ал срочно догонял, поэтому Ал не успел возразить: мол, какие мы близнецы, с чего вы взяли, я на год младше. Форд Пайнс остался у станции, махая рукой, пока не скрылся за верхушками высокой травы и пологим холмом.