Кислород

Ветер бьет прямо в лицо — его потоки хлесткие, словно пощечины, собрать которых Рюноске за всю свою жизнь успел слишком много, и не сосчитать-то теперь. Но он и не старается — удержать равновесие сейчас гораздо важнее, особенно когда твердь так дрожит под ногами, грозясь исчезнуть в любой момент, когда собственные инстинкты, привычки, взращенные в далеком детстве, оглушающе твердят поскорее вернуться обратно, вниз, в безопасность. Поскорее прижаться к земле, такой привычной, такой постоянной, готовой укрыть в любой своей тени от опасности или же врага, но все же — совсем не похожей на твердую обшивку Моби Дика, сражаться на которой теперь предстоит. Холодный воздух заполняет легкие, жжет глубоко внутри, но дышать им Рюноске едва ли может. Вдохнуть он пытается скорее механически. Дыши. Небо небезопасно, прекрасно осознает Рюноске, но сделать больше не может ничего — он раскрыт, он полностью отдался правилам чужой игры, принял поле боя и явился на него, прихватив с собой вместе никчемный, лишь мешающийся балласт. Только тот, почему-то, держится на своих двух гораздо крепче самого Рюноске. И злит как никогда. Дыши. Частые капли дождя совсем не приносят долгожданной прохлады — лишь мутят зрение, снижают и без того узкий обзор, что вокруг не остается ничего, кроме грозовых облаков, тяжелых, давящих, готовых осесть на одежду и утомленное тело мертвым грузом. И потянуть за собой вниз, в такую манящую пустоту, тускло мерцающую первыми огнями ночной Йокогамы. О, Рюноске знает, насколько красивой она может быть. Рюноске знает ее так, как не знает никто, но делиться этими сокровенными крупицами нежности к чему-то совсем не желает. Потому что это — то, что принадлежит только ему. То, что удалось отвоевать и присвоить с таким трудом. Как и возможность свести счеты с долгожданным врагом. Как можно теперь лишиться хотя бы этого? Как можно теперь позволить какому-то самонадеянному выскочке лишить Рюноске желанного шанса? Дыши. Голова кажется совсем легкой, совсем невесомой — Рюноске готов задохнуться собственным отчаянием, собственной решимостью, всем тем, что наполнило пустоту грудной клетки в один-единственный миг схватки. Возможно — уже последней для него. Возможно — уже последней и для чертового Накаджимы Ацуши. Проклятого тигра, фальшивки, замены, но, боги, как бы громко они рассмеялись, узнав, как же все-таки с ним хорошо. Так, как не было уже долгие-долгие годы. Так, что Рюноске даже начинает сомневаться, а в самом ли деле теплящееся в груди чувство можно назвать ненавистью. Кажется, он уже успел позабыть его настоящее название. Дыши. — Ты знаешь, — шепчет ему Ацуши, шепчет так, будто желая словами передать нечто сокровенное и важное, шепчет, так уверенно и твердо, что Рюноске обмирает, зачарованный, завороженный тем, как сладко тянет человеческим теплом от не скрытой тканью одежды кожи. Знаком того, что они пока что все еще в этом мире. Все еще живы. — Я думаю, Дазай-сан уже давно признал тебя. И звучит это так, словно бы для самого Ацуши подобное никогда не имело какого-то смысла. Словно бы он — единственный, готовый принять Рюноске и таким: отвратительно слабым, беспомощным, распадающимся на части под действием собственной же способности. Таким, каким сам Рюноске себя бы никогда и ни за что не принял. Дыши. Мысли внутри умирают. Но Ацуши шагает вперед — выдвигается сразу, заслоняя собой, закрывая собой, готовый защитить и принять на себя то, что могли бы разделить они оба. Если бы только захотели. Рюноске, пожалуй, совсем не уверен, что готов позволить ему решать это в одиночку. А потому — вновь заполняет легкие кислородом, делает частые, судорожные глотки и замирает, пораженный. До того хорошо, до того сладко ощущать ток жизни в собственном теле. Но чувство это, почему-то, совсем не кажется Рюноске незнакомым. Дыши. Он усмехается, самыми уголками губ, и тут же прячет улыбку под доспехом Расемона — не нужно пока ее никому видеть. Не нужно, пока сам Рюноске еще не разобрался, не усмирил судорожное желание узнать, а в самом ли деле когда-то давным-давно Накаджима Ацуши первым пробудил в нем жажду двигаться дальше, чтобы хотя бы кончиками пальцев дотронуться чужого и совершенно недостижимого идеала. Жажду двигаться дальше. Пусть даже теперь — и не за спиной Дазай-сана. Дыши. Рюноске выдыхает. И, более не мешкая, не заставляя ждать ни Ацуши, ни себя, ступает вперед.