И через тысячу лет

— Ты кого-нибудь любил, кроме Офелии? Сервамп оторвался от томика Шекспира и поднял на Лихта озадаченные глаза. — И я умолк подобно соловью: своё пропел и больше не пою, — рассеяно проговорил он. Лихт фыркнул и отвернулся, так и не поняв, что тот всё-таки ответил на его вопрос. — Глупая крыса... Зря вообще спросил, — буркнул парень и притянул к груди колени, обхватив их руками. Это был один из немногих свободных вечеров, когда Лихту не требовалось нигде играть, но вместо того, чтобы хоть немного развлечься, он застрял в номере отеля, а за окном бушевала гроза. А на диване в углу сидел Хайд. Хуже не придумаешь. А нет, придумаешь. Вампир, кидая на своего хозяина подозрительные взгляды, подошёл к окну, опустил ладони на подоконник, на котором сидел Лихт, и наклонился к стеклу. — Один, два, три, четыре... — от скуки Хайд начал считать капли на окне, однако сбился на шестидесятой. — Черт, что ж так быстро! Лихт внимательно следил за одной каплей, которая пройдя долгий путь по всему окну исчезла за оконной рамой. Так много капель и все они исчезли, оставив после себя лишь незаметный след. Интересно, а ведь Хайд бессмертный. Было ли у него так же много хозяев, как капель на этом окне? Хотя глупо о таком думать. Наверняка, Хайд даже не помнил имена своих хозяев. Ему ведь важна только Офелия... — Значит, ни о чьей смерти, кроме её, ты не жалеешь, — зачем-то сделал вердикт Лихт. Он не знал, что на него нашло и зачем вообще начинать о таком разговор. Наверное, во всем виновата гроза. С самого детства она действовала на пианиста как-то по-особенному. Почему-то хотелось укутаться в плед, спрятаться в уголке дома и сидеть, пока гроза не закончится. И ведь не в страхе было дело. Виной тому было странное отчуждённое чувство, ласковым шелком погружающее его в безмолвие. Оно и сейчас окутало Лихта, и тот не заметил, как подбородок Хайда опустился на его голову. — Неужели Ангел-чан боится, что я его убью? — насмешливо протянул вампир, за что тут же получил кулаком в лицо. — Не говори ерунды, глупая крыса! — крикнул Лихт. Безмолвие покинуло его, на смену пришло привычное раздражение на вампира. Пускай и выводящее из себя, но отчего-то родное, привычное чувство. — Тебе никогда не удастся меня убить! Я проживу тысячу лет! Хайд ойкнул, прижал ладонь к пострадавшей щеке, однако несчастное выражение быстро сменилось на заинтересованное. Вампир опустился на подоконник рядом с Лихтом, и наклонил голову, сужая глаза. — Лихт-тян, ты не проживешь тысячи лет, даже если я тебя не убью. — А вот и проживу, — хмыкнул парень, ударяя вампира ногой в живот. — На зло тебе я проживу несколько тысячелетий! Всё потому, что я ангел! — Да что ж ты заладил одно и то же... — пробурчал Хайд, потирая ноющий бок. Он неожиданно поднял голову, уверенно взглянув на своего хозяина, и недобро заулыбался. — Значит, мне придётся увидеть всё своими глазами. Я не убью тебя и не уйду, пока ты не умрешь. — Надейся, чтобы я не убил тебя раньше, — фыркнул Лихт и поднял ногу, чтобы снова ударить вампира. А потом вдруг смирился. Смирился с тем, что Хайд будет вот так вот сидеть на подоконнике, может, другого номера другого отеля через десять лет. Что будет цитировать ему Шекспира через двадцать. Что не даст Лихту уснуть в два часа ночи, разговаривая о всякой ерунде, через сорок. А когда Лихту исполнится восемьдесят, Хайд обязательно начнёт насмехаться над его сморщенной кожей, дрожащими руками и вставной челюстью. Он будет рядом. Как сегодня, как вчера, как все эти дни с тех пор, как Лихт подобрал на улице одинокого ёжика. И Лихт вдруг смирился с тем, что сам больше не будет одинок. Потому что его слуга-вампир всегда будет рядом, раздражая своим безалаберным характером, глупыми шутками и вечными цитатами Шекспира. Он будет всё так же спать на его кровати, воровать еду и вечно насмехаться над своим к тому времени уже постаревшим хозяином.