Собственная тюрьма Микки

Холодный металл шконки обжигает руку, заставляет хотя бы на долю секунды немного протрезветь от накатившихся воспоминаний. От этих вязких, как мазута, давящих на мозг, словно стокилограммовый железный пресс, и разъедающих, как ржавчина на нем. Они потихоньку сносят крышу, устраивая свои непоколебимые порядки. Они заставляют переживать опять их совместные сцены, их поцелуи, их драки, оставляя напоследок взрывную бомбу быстрого действия внутри и привкус безнадежности. Эти мысли курируют им всем, не оставляя ни кирпичика на законном месте, выдирая своими цепкими, как кошки для скалолазов, и острыми, как подводные морские камни, что изъедены эрозией, их зубами. А какой звук от этого всего стоит у него в голове… Это похоже на звук битого стекла, что сопровождает его постоянно, где бы он не был. Скорее всего, этой рой мыслей, что суетятся и так и норовят залезть под кожу, как лишай, и он будет вечно у них в плену. Хотя, он уже там, доживает свои дни в темном, грязном, вшивом углу, на коврике от пролитых страданий. Зато сейчас у него предательски поджимаются ноги от этого удовольствия, без которого в тюрьме никак. Внутри же, у Микки, до сих пор стоят в голове те последние его слова, словно кусок черствого хлеба, который больно дерет горло. «Да, я буду ждать». А может, он и правда будет его ждать. Он не мог терпеть себя, не мог терпеть ту слабость, что позволяет себе испытывать. Тогда, в камере для свиданий, он был похож на мальчика со щенячьими глазами, что умоляли. Перед кем бы он еще так умолял? Этот вопрос он задает себе каждый день. Этот вопрос поднимает со дна осевшие воспоминания. Этот вопрос вспаривает каждый день заживающие раны. Этот вопрос заставляет каждый день подниматься с утра. И с этим вопросом он ложится спать на неудобной шконке. Этот вопрос его преследует даже, когда ему отсасывает местная сестренка. Кэнди, кажется, пытается сделать ему приятно, методично проводя языком по стволу. Он даже отращивает свои короткие волосы, чтобы лучше сойти за зоновскую проститутку, и старается вести себя, как баба. Микки-то все равно, он каждый раз представляет Галлагера: вместо отрощенных черных волос — короткие рыжие пряди, что слипались после их жарких вечеров вместе, вместо широко открытых темных глаз — прищуренные голубые глаза, что смотрели с интересом на него, вместо неуклюжего языка — ловкий язычок, что доводил его до оргазма на воле. Хотя, эта соска знает свое дело. Он, наловчившись здесь за годы, смело и безоговорочно берет член Милковича в рот, придерживая за основание своими худыми, костлявыми руками, что были постоянно в синяках. В этот раз даже бить сильно его не пришлось. Этот брюнет уже свыкся здесь со всем, в том числе и с уготованной ему здесь ролью. Кэнди бережно проводит влажным языком по уже стоящему члену, что так и жаждет прикосновений, и насаживается сам. Стоит парню пару минут поработать, как рот наполняется его семенем, а с уст слетает тихий стон. Микки запрокидывает голову назад и кладет руку на жесткие волосы парня. Внутри же все обрывается, шипит, взрывается сотнями летящих во все стороны искр, а голова наконец-то очищается от этих гребаных мыслей, и на минуту внутри него царит хаос. Полнейшая анархия. Пустота в мыслях и в подсознании. И вот тот момент, которого он так ждал. Микки наклоняет голову, и на него смотрят пару шальных голубых глаз, а на идеальном лице настоящая улыбка. Йен проводит пальцами по его бедру, очерчивая синие жилки. От его внимательного взгляда становится жарко, и внизу живота опять начинает лихорадить. Он это замечает и снова поднимает глаза: — Я все еще жду. И эти слова, словно катализатор, ускоряют каждый день его собственную смерть.