The mad guy with pocket watch

~~* * *~~

- О нет!

~~* * *~~

Воистину, как ни диковинно это, но именно «О нет!» – первая реакция Курта на предположение Блейна, и тот явно изумлён, видимо, ожидая чего угодно, кроме столь категоричного сопротивления. Будучи вырванным из контекста, сей весьма обоснованный, на самом-то деле, и более чем закономерный отказ Курта смотрится действительно, хм, необычно. Посему юноша считает жутко необходимым как можно быстрее прояснить свою позицию. - Уверяю, это было не такое «О нет», как «Кошмарная затея, не вздумай так делать и вообще держись от меня подальше», – выпаливает он, и Блейн смеётся: - Мне уже легче. Какое же «О нет» это было? Теперь, когда Курт удостоверился, что никого не оскорбил по неосторожности, и что его готовы внимательно выслушать, он берёт небольшую паузу, чтобы как можно более верно сформулировать свои чувства в слова, для начала, внутри собственной головы. Блейн, благослови его небо, не торопит. - Я лишь имел в виду, – начинает Курт, достаточно подготовившись, – что тебе следует обдумать всё ещё раз как следует. Это ведь такое важное решение в твоей жизни, нельзя принимать его под влиянием эмоций, даже таких сильных в данный момент, как тоска по дому. Отец и Кэрол посоветовали бы тебе то же самое. Стоит ещё раз всё взвесить, для верности. Потому что, это же насчёт всей твоей карьеры, Блейн, не руби с плеча. Тебе предоставили большой шанс, и не случайно или из милости – ты сам его заработал; а если ты упустишь его сейчас, просто потому, что подумал обо мне, и… Тебе не нужно лишать себя чего-то замечательного только ради меня. Танцы – это то, в чём ты так запредельно хорош; я ещё в спортивном зале в Лайме думал, глядя на то, как ты всего себя вкладываешь в каждое движение на репетициях, что именно это занятие окажется твоим будущим. Пойми, я не могу… я отказываюсь становиться тем, кто поставит на этом будущем крест, пусть даже и косвенным образом. Договорив, Курт глубоко вдыхает и прикрывает глаза, ожидаемо жалея, что это не личный разговор; увидеть прямо реакцию Блейна было бы, по меньшей мере, крайне полезно. Тот молчит какое-то время, пока не отзывается решительно: - Начнём с того, что – эй, я определённо не намерен перекладывать на тебя мою ответственность за принятое сейчас решение. За любые решения, в принципе. Поэтому я не собираюсь однажды, если что-то вдруг пойдёт не так, оглянуться назад на этот момент и обвинить тебя в собственном провале. – В голосе Блейна нет пафоса или самолюбования, только его поразительная искренность и простота констатации, когда он добавляет: – Может, у кого-то среди людей и есть тенденция поступать так, но схемы в моей голове спаяны иначе. - Верю, – соглашается Курт. – Но то, что ты по своей доброте не обвинишь меня, не означает так же, что я не начну себя винить. - Звучит довольно безрадостно, не находишь? – усмехается тогда Блейн. – Как будто мы здесь уже заранее условились, что мне светит лишь одна большая неудача. - Вот и неправда! Тебе известно, что я сомневаюсь в твоём успехе меньше всех в этом мире. Между прочим, ты первый тут стал рассматривать ситуацию провала, как реальную вероятность. – Уголки Курта сами собой приподнимаются немного. – Я лишь предположил, что ты можешь в один прекрасный день пожалеть об этой конкретной упущенной возможности, если отвергнешь предложение стать частью труппы. Ну правда же, милый. Не подумай, что я пытаюсь услать тебя подальше на бесконечные гастроли, потому как будь моя воля, я бы вообще, должно быть, не позволял нам разлучаться без самой крайней смертельной необходимости. Но мы ведь говорим о твоей мечте, так? Ты должен танцевать! - Моя мечта, строго говоря, включает в себя не только один лишь карьерный аспект, – замечает Блейн, ненавязчиво, но сильно. – На самом деле, берусь утверждать, этот аспект в ней вовсе минимален. – Курт не успевает задать уточняющий вопрос, ответ на который, впрочем, кажется, нетрудно будет дофантазировать; его возлюбленный продолжает: – Кроме того, танцевать я могу и в Нью-Йорке, разве нет? Я уже выступал там прежде. И да, это не было прибыльно, но всё-таки привлекло нужное внимание. Теперь, имея его, мне будет гораздо проще найти какой-то коммерческий проект, дающий мне возможность развиваться и, при этом, зарабатывать. Ведь я, вне сомнения, бесконечно рад, что у моего бой-френда неплохие гонорары и перспектива ещё больших со временем, знаешь, но совсем не хотелось бы полностью беспардонно садиться ему на шею. На это, Курт лишь смеётся, качая головой. - И потом, – произносит Блейн, вкладывая в голос абсолютно фальшивое и забавное высокомерие, за которым сквозят искорки истинных серьёзных чувств. – Я же известный эгоист. Ты не обращал внимания? Я хуже всех! Так что уж поверь мне на слово, если я откажусь от той работы и осяду в Нью-Йорке, то это будет совершенно не ради тебя, не-а, даже не обольщайся. Исключительно ради меня самого. Потому, видишь ли, что я люблю чувствовать себя счастливым, а реально счастливым, так сталось, не обессудь, я бываю только рядом с тобой.

~~* * *~~

- Стало быть, ты точно решил? – в последний раз, уточняет Курт зачем-то (троекратность ведь всегда заклинание, на удачу), не способный сдержать улыбку; Блейн отвечает незамысловато, твёрдо и тепло: - Да. Положись на меня. - Хорошо, – Курт кивает, ему по-прежнему немного страшно, самую капельку, и дивно здорово, и хочется смеяться, и обнять Блейна, и взяться за карандаш. – Давай попробуем так.

~~* * *~~

В следующую встречу, Доктор безошибочно угадывает, что произошло нечто необычайно хорошее. Курт не знает, почему его раскусывают вот так, с ходу, потому что сам он, исходя из лучших побуждений, пытается держать себя в рамках приличий, не демонстрируя своё чудесное настроение совсем уж агрессивными способами, как того хотелось бы. Возможно, его выдаёт до безобразия широченная улыбка и «О Доктор! Мой Доктор!», которым он приветствует своего друга, едва успевшего открыть дверь ТАРДИС. А возможно, Доктор уже просто слишком хорошо знает все его повадки? - Ты ведь помнишь, что Уитмэновское стихотворение, на самом деле, немилосердно к Капитану, с которым ты меня только что так весело сопоставил, да и история реальной фигуры, стоящей за его образом, весьма напряжённа и неоднозначна? – прежде всего, интересуется Доктор слегка сварливым тоном, обнимая Курта, который потом лишь смешливо отмахивается от претензии, тихонько бормоча: - Будет тебе, сейчас-то Линкольна все любят, так на что ты жалуешься? Доктор одаряет его характерным шаловливым взглядом вместо ответа. - А теперь, пока я не углубился в долгий рассказ о том, как однажды давным-давно, как раз незадолго до первой эпохальной публикации “Листьев травы”, лично повстречался с Уолтом; давай, успевай пользоваться моим молчанием. – Велит Доктор тут же следом. – Выкладывай. Курт приоткрывает рот удивлённо, и Доктор пожимает плечами, продолжая хитровато улыбаться: - Серьёзно, тебя же буквально распирает. Так поделись. Курт сверкает глазами, благодарный за интерес, и с огромным энтузиазмом делится, едва не припрыгивая на месте.

~~* * *~~

- Да, великолепно, – комментирует Доктор, согласно поджимая губы, когда Курт замолкает. – Совместную жизнь, действительно, гораздо проще строить будучи, хм, вместе. Так я слышал, по крайней мере. В груди у Курта едва заметно колет, чем-то вроде острой жалости, когда его товарищ говорит о таких, казалось бы, элементарных вещах, как стабильные отношения, будто бы те – настоящая невидаль для него, нечто сумбурное и неизученное лично. Но Доктор не звучит даже поверхностно горько, так что, Курт отбрасывает неуместное сейчас сочувствие и отзывается, естественным жестом хлопая собеседника по плечу: - Видимо, ты слушаешь мудрых людей, Доктор, потому что так оно и есть. - Шутки в сторону, однако, – тот вдруг поднимает вверх указательный палец. – Ты должен прояснить для меня один дико важный вопрос. Получается, нашим урокам и частым встречам приходит конец, так? Раз твой снова будет подле тебя, а он обо мне не знает.

~~* * *~~

Вот же в чём штука. Тон Доктора – нисколько не задетый и даже не расстроенный, старательно поддерживающий впечатление стандартного для его натуры уровня любопытства в изменяющихся обстоятельствах, ничего больше. Но Курту всё равно делается не по себе на минуту. Во-первых, от ощущения какой-то неправильности, непредумышленно сквозящей в докторовском последнем постулате. Ведь звучит, будто Курт скрывает его от своего бой-френда с какой-то откровенной злонамеренностью. Что неправда. Курт просто…бережёт их друг от друга, до поры до времени. Потому что по-другому пока никак не получается. Доктор тоже должен это понимать, - утешает себя Курт, - конечно же, он понимает. Во-вторых, до юноши доходит печальная правота опасений друга. Их уже ставший привычным распорядок частых и длительных встреч теперь, скорее всего, действительно претерпит изменения. И Курту очень это не нравится, ведь его компания значительно разнообразит досуг Доктора, который словно природой не рассчитан на одиночество, но то и дело обрекаем на него судьбой. Курту и самому почти обидно. Он ведь действительно любит проводить время с Доктором!.. И с Блейном. Если бы только нашёлся какой-то способ совмещать и то, и другое – вот, что было бы по-настоящему чудесно. Но у Курта нет пока решения для этой головоломки.

~~* * *~~

- Мне так жаль, – говорит Курт от всего сердца. – Но, кажется, ты прав. Продолжать видеться так много, как сейчас, действительно вряд ли выйдет. - Мне тоже жаль, – Доктор посылает ему бледное подобие обычной своей подбадривающей улыбки, замечая почти вскользь: – Я, сдаётся мне, успел привыкнуть. И Курту становится лишь ещё грустнее. - Прости меня, пожалуйста. – Беспомощно, но прочувствованно, просит он. – Это вовсе не потому, что я не хочу общаться с тобой. И это ничего не меняет. Если ты почувствуешь желание увидеть меня – в любой момент, серьёзно – просто позвони мне. Я найду способ повидаться, непременно. Я не собираюсь бросать тебя! - Я знаю, – кивает Доктор совершенно искренне, а следующая его улыбка получается уже гораздо правдоподобнее и живее: – Не будем киснуть, раньше же мы ухитрялись дружить, не видясь неделями, и никто не умер!.. К тому же, касательно наших занятий, ты не можешь не признать, что я и так уже почти прекратил в них нуждаться. Благодарю, наставник. Ты научил меня всему, чему мог. Дальше мой пляшущий путь я продолжу самостоятельно, – завершает он запредельно патетично, и Курт смеётся, почти против воли: - Ты сейчас намекаешь на то, что стал настолько крутым танцором, что уже не нуждаешься во мне? - Я всегда буду нуждаться в тебе, – поправляет Доктор с внезапной смертельной серьёзностью, на которую Курт, начистоту, не имеет даже шанса успеть толком среагировать, потому что тот тут же продолжает снова полушутливо (и момент затирается). – Но танцевать мы отныне будем лишь для удовольствия, а не ради тренировки! - Договорились, – сговорчиво и не без нотки торжественности обещает Курт.

~~* * *~~

Так, как сейчас, уже не повторится, – подчёркивает неуместный внутренний голос пессимистично, и юноша едва заметно морщится, тут же беря себя в руки, чтобы попусту не тревожить Доктора, который вот уже почти час упоённо вещает всё-таки и о славном поэте Уитмэне, и об именитом президенте Линкольне, коего – кто бы сомневался – он тоже встречал прежде, разумеется, при самых необычайных обстоятельствах… Курт настраивается на заливистую, сбивчивую, но всё равно какую-то изумительно гармоничную даже в своей обрывочности болтовню увлечённого нагромождением сюжетов Доктора, позволяя себе увлечься тоже. Он естественно реагирует недоверчивым оханьем, возгласами восторга и вздохами облегчения там, где они к месту, и упоённо запоминает каждое слово новых сказок. Когда их поток всё-таки иссекает, кажется, целую уютную вечность спустя, Курт и Доктор практически одновременно с улыбками поднимаются – это тоже кажется привычным уже: время танцев. Курт, чтобы создать максимально праздничное настроение из возможных, выбирает свой самый любимый плей-лист; несколько позже, он какое-то время будет гадать – не за этим ли почти незначительным решением скрывалась его изначальная ошибка в тот вечер? Потому что – происходит нечто, явно не дотягивающее до звания полноценного «события», но, тем не менее, значительно выходящее за пределы приемлемой странности для них обоих, и Курту, по всей вероятности, некого винить потом, кроме себя самого.