Abyss.

Мать всегда права. Как непреложный закон, не имеющий ни единого возможного опровержения. Как клетка с железными прутьями для личных питомцев, из которой нету выхода, об которую можно только раздирать свою кожу холодным металлом и чувствовать вечную боль. Криденс никогда не пытался выбраться наружу. Ведь будет ещё больнее, чем сейчас. Намного хуже и жестче, чем непробиваемые массивы, окружающие его вокруг. Глаза матушки. Ледяной оскал. Боль. И ещё много боли, которая становится его товарищем, на которую опирается его тело, кажется, даже всё его бессмысленное существование. Она давно врослась в его сущность крепкими корнями, разъедая внутренности и занимая всё существующее пространство. Если у него есть сердце, то оно полностью отравлено ею - беспощадной, горькой и сладкой, скрытой и проникновенной. Мой мальчик. Всеобъемлющий взгляд. Огненные пальцы. Что это, скажите, Мистер Грейвс? Почему грудь распарывает от мучительных толчков, спазмов, рвущихся наружу непонятными, необдуманными слезами? Почему в ушах шумит перестук и колотящийся насос, перегоняющий его вязкую кровь, поглощенную темнотой и мраком трущоб и бесчисленных переходов? Ребра ломаются, крошатся под давлением этой сильной, оглушающей и бесконечной... боли? Это же боль, Мистер Грeйвс? - Верно, - шепчут ему на ухо совершенно непозволительно находящиеся слишком близко губы - сухие, потресканные, уставшие, словно обладателю их осточертело разговаривать. Он может только шептать, касаясь ими ненароком нежной кожи, покрывшейся мурашками. Криденс понял, что никогда не видел его улыбки. - Ты поступил правильно. Я никогда в тебе не сомневался. Криденс боится. Потому что это не похоже на боль - выталкивающую все внутренности наружу, мерзко распространяющейся по всему телу, подобно яду, впиваясь и изнуряя каждый сантиметр, жгущая и выплевывающая, отвратительно нескончаемая и озлобленная. Он прекрасно умеет её чувствовать - на рубцах на запястье, на кровавых шрамах на спине, на губах с запекшейся кровью, на разноцветных синяках, обматывающих его шею, как пестрый шарф, и погребенных ненадолго под темным воротником рубашки. Она обвивает его конечности и задерживает дыхание, прикрывает веки, под которыми шумят ртутные волосы с удивительно гармоничным пепельными проседями, глубокие глаза, на дне которых плещется едва уловимый мрачный блеск любопытства и интереса, пытающийся столкнуться хотя бы раз с его - боязливыми и потерянными, печальными и больными той болью, от которой нет спасенья. Неверно, Мистер Грeйвс. Кажется, это другая форма боли. - Молчишь? - большие ладони и ловкие пальцы обхватывают загривок и приглаживают коротко остриженные угольные волосы, забираясь под воротник и оттягивая его кромку, вырисовывая причудливые слова на коже, будто бы оставляя заклинание, ужасную печать, которая держит его под этим благоговейным страхом и благодарностью. Если бы он мог быть волшебником, он непременно бы снял с себя эти оковы пожирающей его боли. Если бы. - Криденс, твоя судьба связана с магическим миром. Ты - волшебник, я уверен. Матушка говорила: Не ослушайся. Не согреши. Не лги. - Это правда..., Мистер Грeйвс? - голос дрожит вместе с телом, зажатым между стеной и чужим, но нужным человеком, появившимся, кажется, в тот момент, когда боль почти уничтожила всего его. - Истина, мой мальчик, - глаза его далеки от Криденса, от этой холодной кирпичной стены, от сырых закоулков Нью-Йорка. Они находятся в другом пространстве, в ином измерении, от которого остаётся лишь серая и молчаливая пустота. Когда Криденс смог так хорошо изучить его пронзительный, требовательный взгляд, наблюдая только лишь исподлобья, чтобы скрыть свою неуемную дрожь? - Ты мне не веришь? Не ослушайся. Не согреши. Не лги. - Я Вам всегда верю, Мистер Грeйвс. Язык обжигает грешным огнём, превращающим все лишние обороты в руины неправильных мест, взглядов, чувств, прикосновений, срывающихся голосов и мягких шептаний. Эта боль прошивает всего Криденса, разламывая все его мысли и крутящиеся в вихре наставления, которые опускаются вниз, вылетая из разума, словно по одному мановению волшебной палочки. Они разлетаются по пустым, полуосвещенным улицам туманного города, ложатся на высокие крыши домов и погибают в одиноких обрывках сознания, теряя свою былую ценность в их соблюдении. Не ослушайся. Полночь завлекает в пучину страданья, холода и отчаяния, от которой хочется спрятаться в тепле слов, в объятьях рук, в запахе старинных книг, покрывшихся многовековой пылью, и горького, терпкого кофейного привкуса. Не согреши. Он нуждается в помощи, в ласке, в лечении собственных кровоточащих ран, изливающихся безвыходностью и ненавистным повиновенем. Каменные выступы уходят прочь и сменяются глазами, в которые он впервые смотрит с таким восхищением и беспокойством, словно не понимая, в чем причина этого непосильного морозного взгляда, который гасится прежде чем он, Криденс, заглядывает в них, явственно и полностью ощутимо осознавая, что антрацитовые глаза хранят в себе недоступные таинства, скрываемые тщательно от окружающих. От Министерства. От коллег. От самого себя. Ему хочется стать неразделимой частью этой тайны. Не лги. Боль никогда не лжёт...