Волею судьбы.

В поместье Плесси, куда маркиз привез графа де Пейрака до получения им дальнейших распоряжений от Николя Фуке, его поселили на втором этаже замка в комнате с синими гобеленами. В глубине ее находился альков, где стояла кровать, покрытая стеганым камчатым одеялом. Не раздеваясь и не разжигая камин, Жоффрей подошел к окну и с шумом распахнул створки, впуская внутрь обжигающий холодом морозный воздух. Его угнетала эта пыльная душная комната с потертыми коврами и старомодной мебелью из чёрного дерева, словно она была предтечей тех мрачных тюремных застенков, в которые ему в самом скором времени предстояло отправиться. Перед ним раскинулись запорошенный снегом сад, замерзшее озеро, густой лес, подступающий к самым границам парка. Ему даже удалось рассмотреть дом эконома семейства Плесси, к которому им с Анжеликой так и не удалось попасть… При воспоминании о ней сердце в его груди болезненно сжалось. То, что она умерла, никак не укладывалось у него в голове. Вчера ночью, когда они с маркизом после долгих бесплодных поисков обнаружили на болотах ее растерзанные в клочья, окровавленные вещи, он словно впал в какой-то ступор, не желая верить собственным глазам. Первое, что он тогда увидел — было ее сабо, выделяющееся на снежном покрове небольшой поляны темным пятном и напоминающее своими очертаниями нахохленную птицу. Второе отлетело далеко в сторону, прямо к границе начинающегося у края пролеска болота, и теперь лежало полуутопленное в жирной грязи, чуть припорошенной снегом. А потом… Казавшийся игрой теней изломанный полумрак, созданный произвольно переплетающимися силуэтами ветвей окружающих поляну деревьев, превратился в груду цветных лоскутов, в которых граф, сделав несколько неуверенных шагов вперед, узнал вещи Анжелики. Он буквально рухнул на колени рядом с ними, не обращая внимания на пронзившую ногу острую боль, и дотронулся внезапно онемевшими пальцами до обрывков ее платья и ледяной шелковой подкладки измятого плаща, залитого запекшейся кровью. Не оставалось никаких сомнений, что именно здесь над ней жестоко надругались, а после безжалостно убили. Нет, этого не может быть, это невозможно! Жоффрей, все еще не в силах поверить в случившееся, малодушно отвел глаза от доказательств совершенного здесь чудовищного преступления и натолкнулся взглядом на золотые нити, запутавшиеся в колючих ветках растущего неподалеку раскидистого кустарника. Машинально протянув к ним руку, он коснулся едва колышащихся на пронизывающем ветру шелковистых прядей и вдруг понял, что это ни что иное, как волосы Анжелики. Страшное осознание обрушилось на него невыносимым гнетом, буквально придавившим его к земле, а ладонь, которая еще недавно ласкала пышные пшеничные локоны, рассыпанные по обнаженным плечам девушки, конвульсивно сжала то, что от них осталось — лишь несколько длинных волосков. Тело, которое еще вчера он обнимал и прижимал к своему сердцу, сегодня покоилось на дне омута, над которым стоял, словно мраморная статуя, маркиз дю Плесси-Бельер. Если бы не хлыст, которым тот нервно постукивал по отвороту своего сапога, можно было бы подумать, что смерть кузины его нисколько не тронула, настолько отсутствующий взгляд у него был. Жоффрей снова посмотрел на темные капли крови, усеивающие платье Анжелики, и истоптанный грязный снег, на котором оно лежало. Он изо всех сил зажмурился, но вместо спасительной темноты увидел наполненные паникой глаза девушки, ее тонкие руки, которые безжалостно заламывал одуревший от похоти разбойник, рвущий на ней одежду, словно дикий зверь, желая как можно скорее добраться до ее тела и осквернить его грубым насилием. Жоффрею показалось, что он даже слышит полные ужаса крики, вырывающиеся из груди Анжелики, но они постепенно затихли, и на смену им пришли предсмертные хрипы, когда, получив то, чего так желал, похититель хладнокровно перерезал своей беспомощной жертве горло, заливая ее горячей кровью все вокруг. А потом равнодушно швырнул мертвое тело с остекленевшими глазами и бессильно повисшей головой в болото, которое, жадно чавкнув, утянуло свою добычу на дно, откуда ее уже невозможно было достать… «Господи, — мысленно воскликнул Жоффрей в отчаянии, — это не может быть правдой! Нет, только не она!» С трудом разлепив веки, он увидел, что маркиз склонился к нему и протягивает что-то на вытянутой ладони. — Я думаю, это принадлежит вам, сударь, — раздается голос Филиппа дю Плесси, но Жоффрей не понимает смысла обращенных к нему слов. Чего он от него хочет? Что-то отдать? Зачем? Он медленно протягивает руку и касается предмета, лежащего на ладони маркиза. Кольцо. Что за нелепость? Несколько долгих минут он рассматривает переданную ему вещь, пока, наконец, не осознает, что это тот самый перстень, который изготовил для него брат Анжелики, Гонтран, с ее профилем, искусно вырезанным на драгоценном ониксе. Только оправа почему-то сломана… Откуда оно у Филиппа дю Плесси? Ах, да, обыск в Ботрейи. Зачем он его взял? Как улику против него, графа де Пейрака? Или… Жоффрей выпрямился и посмотрел внимательным взглядом на стоящего перед ним маркиза. Так значит, и он тоже любил ее? Невероятно. Оказывается, и ледяное сердце способно на чувство… Зачем же, в таком случае, он отдал ему кольцо?.. Мысли с трудом ворочались у него в голове, захваченные одним страшным и неотвратимым знанием — Ее больше нет! Граф повертел в пальцах бесполезную теперь безделушку, не способную заменить собой образ утраченной навсегда любви. Да, Филипп дю Плесси прав, отныне это никому ненужный кусок камня. И граф, размахнувшись, бросил кольцо в омут… *** Лошади, везущие карету с арестантом, звонко прогарцевали сначала по набережной Мегиссери, а после по улице Сен-Жермен л’Окссеруа и остановились напротив тюрьмы Фор-л’Эвек. Жоффрей, проведший несколько дней в полной темноте, поскольку окна экипажа были наглухо затянуты плотными черными занавесками, вышел наружу и сощурился, ослепленный ярким светом дня. Массивное четырехэтажное здание, стоящее между частными домами, распахнуло перед ним свои тяжелые, обитые железом двери. Недолго же он был на свободе… Филипп дю Плесси, передав начальнику тюрьмы, вышедшему им навстречу, все необходимые бумаги, ушел, отвесив графу на прощание едва заметный поклон. Их недолгое знакомство закончилось здесь, в небольшом тюремном дворике, и жизненные пути, скрестившиеся на некоторое время столь неожиданным образом, разошлись навсегда. Жоффрей — уже в который раз! — с горечью подумал о том, что, не увези он Анжелику тогда, с маскарада в Сен-Манде, все могло бы сложиться по-другому. Кузен девушки, оказавшийся, против всяких ожиданий, человеком чести, смог бы защитить ее от интриг Николя Фуке, и она не погибла бы от рук разбойников в Богом забытом Ньельском лесу. Если бы только он не был столь эгоистичен в своей любви, если бы смог отпустить ее, отдать другому, то она была бы сейчас жива… Изумрудные глаза Анжелики — то веселые, то грустные, то загадочные, мерцающие, словно у лесной феи, то потемневшие, как бурный океан, полные гнева или волнения — преследовали Жоффрея постоянно. Страшнее всего было видеть их остекленевшими, безжизненными, на обескровленном лице, обращенном к серому февральскому небу, которое единственное стало свидетелем ее кончины. Судьба лишила его возможности в последний раз посмотреть в них, прижать ее хрупкое, безвольное тело к своему разбитому сердцу, коснуться губами мраморного лба, тонких запястий… Холодный болотный омут стал ей саваном, а огромные дубы, окружающие место ее смерти — надгробным памятником. Все, что у него осталось — лишь прядь золотистых волос и те жуткие образы, что неотступно теснились в его голове, медленно и неотвратимо сводя с ума. Проходя по длинным, мрачным коридорам тюрьмы, Жоффрей равнодушно отметил, что того комфорта, что предоставил ему в свое время комендант Консьержери, здесь нет и в помине. Да его это и не волновало. Тот ад, что образовался у него внутри после смерти Анжелики, был страшнее любых, даже самых ужасных условий. Более того, он, казалось, был даже рад им — тяжелый и спертый воздух тюрьмы, который уже через пять минут пребывания в Фор-л’Эвеке заставил его задыхаться, отвлекал от страданий, сжигавших заживо его душу. Конвоир открыл дверь под лестницей первого этажа, приглашая заключенного жестом спуститься в подвал, в узкую темную галерею, вдоль которой располагались сырые камеры без окон, по полу которых хлюпала ледяная вода. — У меня нет распоряжения приковывать вас, сударь, как других узников, — проговорил комендант, нарушив долгое молчание. Граф поднял на него глаза, как будто только что заметил его присутствие. — Мне запрещено говорить с вами и пускать к вам посетителей. Условия вашего пребывания здесь были оговорены особо, — развел он руками, словно извиняясь. — Проходите, — мужчина указал на черный дверной провал, ведущий в камеру без единого предмета мебели, если не считать гнилой соломы на полу. — Вам принесут обед в пять. Когда дверь закрылась, а в замке повернулся ключ, Жоффрей снова очутился в темноте, только сейчас к ней добавились тошнотворные запахи и писк снующих под ногами крыс. Но со временем, когда глаза его привыкли, он различил маленькое отверстие у самого потолка, размером с кулак, через которое в камеру проникали воздух и свет. — Что ж, склеп — самое подходящее место для живого мертвеца, — пробормотал он и тут же замолчал, оглушенный звуком собственного голоса. На ощупь собрав с пола солому, Жоффрей устроил себе некое подобие ложа в углу, где потолок был значительно ниже, чем в остальной камере, и где нельзя было вытянуться в полный рост. Присев на него и откинув голову на холодную каменную стену, он закрыл глаза и впервые за несколько дней заснул. *** С этого дня его жизнь была заключена в этих четырех мрачных стенах, перезвоне колоколов находящейся неподалеку церкви Сен-Жермен-л’Осерруа и стуке оловянной миски о пол его узилища, возвещающей несколько раз в сутки о начале скудной тюремной трапезы. Жоффрей не слышал никаких голосов, кроме собственного, не видел ни единого лица, за исключением стражника, приносившего ему пищу, а тусклый дневной свет, идущий из оконца под потолком, со временем стал казаться ему ослепляющим после долгих кромешных ночей одиночества. Он мерил шагами свою темницу вдоль и поперек бесчисленное количество раз, желая вымотать тело, воспроизводил в уме сложнейшие математические задачи, надеясь утомить разум, но едва сгущались сумерки, он снова и снова возвращался в тот полный ледяного ужаса день на болотах и погружался в непрекращающийся кошмар, длящийся до следующего утра. Сны тоже не приносили ему облегчения — в них Анжелика вновь была живым непоседливым эльфом, раз за разом ускользающим из его объятий, и в миг, когда ему удавалось поймать этот блуждающий болотный огонек, она исчезала, а его руки обжигала холодом шелковая подкладка ее дорожной накидки, залитая черной кровью, которая тяжелыми каплями падала на землю, словно отсчитывая секунды до момента, когда он с хриплым криком проснется и в чернильной темноте своей камеры вновь увидит бездонный омут с медленно расходящимися кругами липкой болотной жижи… Сколько продолжалась эта изощренная пытка? Он не мог точно сказать. Однажды ему показалось, что часы беспросветного ночного мрака, терзающего его не хуже орудий палача, как будто сократились, а когда в темнице стало чуть теплее, он предположил, что в Париж пришла весна. Вместе с ней в его сердце проникло чувство, похожее на светлую грусть — он наконец-то смог без острой пронизывающей боли прикоснуться к запретным для себя ранее воспоминаниям, которые воскрешали в его памяти образ погибшей возлюбленной. Он рассматривал россыпь осколков своей разбитой вдребезги любви отстраненно, как будто со стороны, уже не боясь порезаться об острые грани обнаженных до предела чувств, и в его голове вспыхивали и тут же угасали картины еще недавно такого прекрасного прошлого. Он будто наяву чувствовал нежный запах цветов флердоранжа, запутавшихся в волосах Анжелики, ощущал касания легких девичьих пальцев, слышал чуть запинающийся от волнения голос: «Рядом с вами я чувствую себя невероятно счастливой»… Прикрыв глаза, он наслаждался этими блаженными секундами спокойствия, словно чудом спасшийся из бурных морских вод утопающий, выброшенный на берег приливной волной. Единственное, чего он не смел сделать — это прижаться к ее губам поцелуем, как будто это могло разрушить то шаткое ощущение равновесия, которое ему с таким трудом удалось создать в своей душе. Как опытный канатоходец, он балансировал на самом краю пропасти, то и дело рискуя сорваться обратно в пугающую бездну своих прошлых мрачных видений… Нет, этого нельзя было допустить, иначе он сойдет с ума! Ему необходимо снова вернуться к жизни и начать все сначала, чего бы ему это ни стоило. *** — Меня послал к вам преподобный Венсан де Поль, мессир де Пейрак, — в камеру зашел молодой аббат с одинокой свечой, зажатой в худой руке, выглядывающей из слишком короткого рукава изношенной сутаны. — Сам он, к глубочайшему сожалению, не смог прийти, поскольку тяжелая болезнь приковала его к постели. — Зачем? — еле выдавил из себя Жоффрей, поскольку горло, почти онемевшее от долгого молчания, отказывалось произносить какие-либо звуки. — Он возмущен теми несправедливыми обвинениями, которые выдвинули против вашей светлости, и пожелал поддержать вас молитвой и дружеским участием. Архиепископ Парижский, кардинал де Рец, посчитал это уместным, и потому я здесь. Мое имя отец Антуан, сын мой. — Премного благодарен, святой отец, — пробормотал граф, неловко поднимаясь с прелой соломы, служившей ему кроватью. — Мне некуда вас усадить… — Это неважно, — отмахнулся аббат. — Вы и ваша душа — вот о чем следует думать сейчас. — Какой сегодня день? Я потерял счет времени здесь, — Жоффрей обвел рукой стены своей темницы. — 8 сентября, Рождество Богородицы, — монах набожно перекрестился. — Полгода… — граф прислонился спиной к каменной кладке стены. Немыслимо! Полгода в одиночной камере. А сколько ему еще предстоит пробыть в ней? Его передернуло от этой мысли. — Ваш визит, святой отец… Не связан ли он с тем, что мне, наконец, решили предъявить обвинения и начать процесс? — Отчасти, — уклончиво ответил священник. — Его величество король недавно вернулся в Париж после празднеств, посвященных его бракосочетанию с испанской инфантой, и проявил интерес к вашему делу. Насколько мне известно, он решил оставить его на рассмотрение в Епископском суде, поскольку считает, что колдовство и магия находятся в компетенции церкви, но приказал докладывать ему обо всем, что будет происходить на процессе. Жоффрей задумался, насколько это было хорошей новостью. Что было предпочтительнее в его положении — светский суд или церковный? Какие последствия сулит ему этот процесс? И вмешательство короля… Обернется ли это для него благом или же, напротив, принесет новые неприятности? Отец Антуан тем временем продолжал: — Суд над вами начнется, когда будут собраны все необходимые документы и доказательства вашей виновности. Кроме того, должны быть представлены свидетели по вашему делу, а их показания тщательно проверены. Непосредственно перед началом заседаний будет совершена процедура изгнания бесов, поскольку главными обвинениями, выдвинутыми против вас, являются колдовство и черная магия. Жоффрей некоторое время удивленно смотрел на монаха, а потом звонко расхохотался. В этом смехе послышались отголоски его прежней жизнерадостности, столь обаятельной и располагающей к нему окружающих, что аббат невольно улыбнулся ему в ответ. — При всем моем уважении, святой отец, к чему вся эта комедия? — проговорил граф, отсмеявшись. — Любой здравомыслящий человек понимает, что изгнание Дьявола — это не более, чем спектакль, не доказывающий ничего, кроме суеверности и экзальтированности тех, кто будет его проводить. — И тем не менее, вам придется в нем поучаствовать, сын мой, — мягко ответил священник. — Вы же, как человек разумный, понимаете, что иногда надо идти на уступки в малом, чтобы выиграть в большом. Жоффрей внимательно посмотрел на молодого аббата. Венсан де Поль не ошибся, прислав его к нему. Такт и ум юноши мог расположить к себе любого, даже самого закостенелого скептика, а его молодость усмиряла подозрения тюремщиков в том, что он может каким-то образом быть полезным графу помимо покаянных молитв. — Вы правы, отец Антуан, — склонил он голову в знак согласия. — Если эта процедура необходима, я ее пройду. — Я рад, что мы пришли к единому мнению в этом вопросе, — проговорил монах. — Но есть еще один… — Говорите, святой отец. — Епископский суд настаивает на том, чтобы вас судили, как бессловесного. Они наслышаны о вашем красноречии и умении словами добиваться от собеседника нужного вам результата, некоторые даже верят в то, что этот ваш дар от Сатаны, потому не желают поддаваться обольщению, которым вы можете воспользоваться, чтобы повлиять на их решение. — Я не смогу защищать себя? — удивлению Жоффрея не было предела. — Увы, нет. Но может, это и к лучшему, сын мой, — произнес монах. — Иногда защита превращается в поражение. И в вашем случае молчание, как мне кажется, лучший способ завоевать расположение судей. Ведь любая ваша фраза будет истолкована ими превратно и не в вашу пользу. — В этом есть рациональное зерно, — задумчиво проговорил граф. — И все-таки это странно. — Предоставьте суду решать вашу участь. Не сомневайтесь, благодаря вмешательству господина де Поля все аспекты этого дела будут рассматриваться максимально объективно, для чего в качестве одного из судей приглашен отец Буйо* из аббатства Сен-Виктор. — Буллиальд?! — воскликнул Жоффрей. — Автор «Астрономии Филолая»**? Это радостная для меня новость. Мне хорошо знакомы его труды, мы часто обсуждали их с господином Ферма***, который состоял с ним в переписке. — Тем лучше, значит, вы сможете доверить его решению свою судьбу без каких-либо сомнений. Единственное, о чем я еще хочу предупредить вас — в судейский состав войдет брат мадемуазель де Сансе, трагически погибшей этой зимой, в обольщении которой вас обвиняют — Раймон де Сансе, член ордена иезуитов и духовник многих знатных господ при дворе. Венсан де Поль высоко ценит его за строгость взглядов и преданность церкви. Граф де Пейрак промолчал. Никто, даже брат Анжелики не сможет осудить его сильнее, чем судит себя он сам. И тот груз вины, что лежал на его плечах, не могло искупить никакое, даже самое суровое наказание. Он вспомнил, как доверчиво Анжелика смотрела на него, когда он самонадеянно заверял ее, что ни один волосок не упадет с ее головы: «Протянув вам руку помощи, я взял на себя ответственность за ваше будущее. Позвольте мне заботиться о вас, позвольте быть вашим защитником…». Жоффрей с силой провел ладонью по лицу, отгоняя уже окончательно измучившие его воспоминания. Взглянув на себя со стороны, он, подобно тем, кто в самом скором времени должен был судить его, увидел настоящее чудовище, ложными обещаниями и напрасными надеждами завлекшее наивную девушку в смертельную ловушку. И что могли исправить пустые слова и бесполезные оправдания, когда именно его безумное желание быть с ней и привело ее к гибели? — Думаю, это действительно хорошее решение — вообще ничего не говорить на процессе, — наконец медленно произнес граф. — Возможно, я так много говорил в своей жизни, не слушая никого вокруг, что чаша терпения Господа нашего переполнилась, и он излил на меня весь свой гнев, отняв в наказание за непомерную гордыню самое дорогое, что у меня было. Кто знает, может мой дар и вправду от Дьявола, — он дернул уголком рта, — и своим молчанием я впервые дам себе шанс увидеть себя настоящего, без прикрас и лживых масок. — Ваше смирение радует мое сердце, сын мой, и пусть напутствием послужат вам слова Писания: «Предай Господу путь твой и уповай на Него, и Он совершит, и выведет, как свет, правду твою и справедливость твою, как полдень». ***  — «В ночь на 25 декабря сего 1660 года в тюрьме Фор-л’Эвек была совершена процедура изгнания беса над господином Жоффреем де Пейраком де Моран, обвиненным в сговоре и сношениях с Сатаной. Ввиду того что, согласно канонам римской церкви, истинно одержимые демоном должны обладать тремя сверхъестественными дарами: первое — знание языков, которых они не учили, второе — даром знать и угадывать все тайное, третье — сверхъестественной силой тела, мы, единственный законный уполномоченный церковным римским судом на всю Парижскую епархию Великий заклинатель, а также мои помощники — два священнослужителя нашей святой конгрегации, в ночь на 25 декабря 1660 года подвергли заключенного Жоффрея де Пейрака допросу и процедуре в строгом соответствии с римским требником, на основании которых мы пришли к следующим выводам: что обвиняемый знает только те языки, которые изучал, и совершенно не понимает, в частности, ни древнееврейского, ни халдейского, которые знают двое из нас; что этот человек оказался весьма ученым, но отнюдь не прорицателем; что он не проявил никакой сверхъестественной силы тела, но зато нами были обнаружены у него старые увечья. Мы заявляем, что подвергшийся испытанию Жоффрей де Пейрак отнюдь не является бесноватым…». Далее следуют подписи преподобного отца Кирше, члена иезуитского ордена, Великого заклинателя Парижской епархии, а также преподобных отцов Марсана и Монтенья, которые присутствовали при процедуре, — Раймон де Сансе спокойным тоном дочитал текст документа и опустился на свое место. Жоффрей, стоявший перед судьями в окружении нескольких гвардейцев рядом с низкой деревянной скамьей, предназначенной для подсудимого, на секунду прикрыл глаза, благодаря Бога за то, что процедура была проведена по всем правилам и ее результаты не были подделаны, что давало ему надежду на честное ведение процесса. Теперь оставалось только уповать на беспристрастность и справедливость судей… — Итак, мы можем исключить одержимость бесами у подсудимого, но можем ли мы с уверенностью утверждать, что он не заключал сделку с Дьяволом в обмен на свою бессмертную душу, которую Сатана получит только после его смерти? И не являются ли шрамы на лице подсудимого тем дьявольским знаком, которым Вельзевул отметил своего слугу? — вкрадчиво проговорил Ардуэн де Перефикс де Бомон, епископ Родеза****. Некогда воспитатель юного короля Людовика XIV, а ныне ярый проводник взглядов своего патрона, архиепископа Тулузского, Бенуа де Фонтенака, он был самым активным обвинителем на процессе против графа де Пейрака. «Этот точно будет настаивать на смертном приговоре», — подумал Жоффрей. Теперь оставалось выяснить, как настроены к нему остальные. — Среди бумаг и корреспонденции обвиняемого не было обнаружено договора с Дьяволом*****, — все тем же ровным голосом ответил ему брат Анжелики. Удивительно, но именно отец де Сансе стремился к максимальной объективности, в то время как мог трактовать статьи обвинений в невыгодном для подсудимого ключе, испытывая к нему личную неприязнь из-за гибели сестры. Граф мысленно поблагодарил Венсана де Поля, пожелавшего видеть его среди судей — воистину долг для этого прелата был превыше земных привязанностей. — Возможно, договор был устным, — не сдавался его оппонент. — Поскольку мы не можем этого доказать, то не можем и приобщить это к делу, — отрезал отец Раймон. Председатель суда, архиепископ Парижский, кивнул, соглашаясь с ним, и заседание продолжилось. — У нас есть свидетельство некоего мэтра Форжерона, — проговорил приятный молодой человек с хорошо поставленным голосом и изящными манерами, который скорее походил на светского щеголя, чем на духовное лицо, но, тем не менее, являлся архиепископом Руана******, — имевшего продолжительную беседу с господином де Пейраком в доме ныне покойного Поля Скаррона о свойствах воздуха, в ходе которой обвиняемый высказывал еретические и богохульные идеи, глумясь над Словом Божьим и приводя в качестве поддержки своих высказываний слова господина Блеза Паскаля, скандальные труды которого, как всем известно, были осуждены Церковью и сожжены по приказу его Величества Людовика. Кроме того, в процессе дискуссии подсудимым был продемонстрирован опыт, в ходе которого несколько десятков свидетелей видели, как против всех установленных Богом законов природы в перевернутом кверху дном стакане неподвижно застыла вода. Опыт осуществлялся с помощью ныне покойной мадемуазель де Сансе, что говорит о том, что уже тогда она попала под дьявольское влияние обвиняемого и была одержима насланными им демонами. В зале воцарилась оглушающая тишина. Все взоры обратились к графу де Пейраку, но он не проронил ни слова. Перед его глазами, заслоняя собой все вокруг, стояла Анжелика, кончиками изящных пальчиков удерживающая дно перевернутого стакана, в хрустальных гранях которого, мерцая, преломлялся свет от горящих в салоне свечей, и с сияющими от восторга глазами произносящая: «Это невероятно!». Она одна тогда, похоже, искренне восхищалась его доводами, остальные же воспринимали их как опасную ересь и неопровержимые доказательства колдовства. Господи, каким глупцом он был, когда позволил себе ввязаться в этот опасный спор, втянув туда заодно и юную баронессу. В зале раздался голос отца Исмаэля Буйо: — Возможно, господин де Пейрак в несколько упрощенной форме воспроизвел опыт Евангелисты Торричелли, для которого, правда, ему потребовался бы не только стакан воды, но и емкость с жидкостью, в которую он должен был опустить этот стакан, доказывая возможность существования некоей тонкой материи в пространстве над водой, — Жоффрей с уважением взглянул на прелата. Вот и еще один голос на его стороне. — Нет, он использовал только перевернутый стакан с водой, которая удерживалась внутри обычным листом бумаги, что, несомненно, невозможно, если только обвиняемый не прибегал к помощи Дьявола, — ответил Франсуа Арле де Шанваллон. — И господин де Пейрак говорил не о наличии тонкой материи, чье существование подтвердили уважаемые и заслуживающие доверия профессора Сорбонны, к которым мы обращались за разъяснениями по данному вопросу, а о пустоте, удерживающей воду в стакане даже в перевернутом состоянии, что противоречит и общепризнанному учению Аристотеля, и здравому смыслу. Более того, подсудимый говорил о давлении воздуха снаружи стакана, который, по его утверждению, удерживал на месте лист бумаги, но это вопиющая и наглая ложь, призванная ввести в заблуждение присутствующих при эксперименте, так как воздух есть явление духовное, бестелесное и, как следствие, не имеет веса. Отец Буйо быстро взглянул на Жоффрея, потом перевел взгляд на докладчика и, после непродолжительной паузы, дал ему знак продолжать. Граф про себя подумал, что святой отец проявил разумную осторожность. Действительно, к чему ему было навлекать на себя подозрение в сочувствии к обвиняемому и разделению его неодобренных Церковью идей. — У нас есть свидетельство мэтра Валантена Конрара, секретаря Французской академии, к которому подсудимый обращался с целью поддержки идеи образования в Тулузе Академии флоралий, желая, по его утверждению, воскресить интерес общества к поэзии трубадуров и в частности — к историческому значению провинции Лангедок, что может рассматриваться нами не иначе, как призыв к бунту и необоснованные и преступные притязания графа Тулузского на независимость от французской короны. Это подтверждает и созданный им Отель веселой науки, где проповедовались греховные по своей сути догматы свободных от священных уз отношений, высмеивались церковные законы и проводились богопротивные Суды любви, на которых, по свидетельствам очевидцев, творились вещи непотребные и аморальные. Вопреки словам Писания: «Будешь любить, чтобы зачать», подсудимый во всеуслышание прославлял плотское наслаждение и утверждал, что брак — помеха истинной любви и быть набожным — вовсе не достоинство. Также им изготавливались возбуждающие зелья, которыми угощали гостей отеля и доводили их тем самым до «чувственного исступления». Удивительно, подумалось Жоффрею, сколько проблем умудрился создать ему этот забавный старичок-архивариус на основании такой невинной просьбы, как основание в Лангедоке Академии флоралий! Если за его показания зацепятся, то дело о колдовстве вполне может превратиться в процесс о государственной измене… Отец Франсуа перевел дух и продолжил читать: — После тщательного расследования, судом признан тот факт, что подсудимый обладает даром околдовывать женщин. Мне бы не хотелось бессмысленно оскорблять человека, и без того уже обиженного несчастьем, — архиепископ Руана оторвал глаза от документов, лежащих перед ним и посмотрел на обвиняемого, — но, глядя на господина де Пейрака, трудно поверить, что своей внешностью он мог настолько привлекать к себе женщин, что они ради него убивали себя и теряли голову при одном его виде. Но, тем не менее, дело обстоит именно так. Более того, при освидетельствовании трупа одной из бывших любовниц подсудимого был обнаружен вот этот медальон с его поясным портретом, — Франсуа Арле де Шанваллон передал через гвардейца какой-то предмет архиепископу Парижскому, а тот, хорошенько его рассмотрев, отдал для ознакомления остальным судьям. — Несчастная умерла, исчахнув от любовного томления, которое, несомненно, было вызвано именно господином де Пейраком с помощью магического заговора, поскольку медальон нашли во рту покойницы, и на портрете, на груди, как раз там, где должно быть сердце, видна дырочка, словно от прокола булавкой. Факт обнаружения медальона во рту покойницы свидетельствует о том, что на нее была наведена порча. Жоффрей вспомнил о кольце с изображением Анжелики, которое он заказал в своё время Гонтрану, брату девушки, и которое теперь покоилось рядом с ней на дне омута на окраине Ньельского леса. Передай его маркиз дю Плесси в суд, как улику, то, вне всяких сомнений, обвинение в обольщении и адских чарах подтвердилось бы еще одним неоспоримым фактом. Ардуэн де Перефикс де Бомон, до этого хранивший молчание, вдруг встал и торжественно произнес: — Это не единственный случай наведения чар подсудимым. До нас дошли жалобы настоятельницы аббатства Мобюиссон*******, в официальных документах называющегося Нотр-Дам-ла-Руаяль. Она заявила, что одна из послушниц, которая не так давно поступила в их монастырь и вначале вела себя примерно, вдруг стала проявлять признаки одержимости дьяволом, и она обвиняет в этом господина де Пейрака. Она призналась, что некогда он вовлек ее в распутство и что в монастырь ее привело желание искупить свои грехи. Но и в этих святых стенах она не обрела покоя, потому что этот человек продолжал ее искушать на расстоянии и, несомненно, приворожил ее. Вскоре она передала в капитул букет роз, который, по ее словам, бросил ей через монастырскую стену какой-то незнакомец, похожий на подсудимого, но в действительности это был демон, так как достоверно известно, что сей дворянин находился в это время в Фор-л’Эвеке. Букет сразу же вызвал среди монахинь странные явления. Они впадали в состояние крайнего исступления, поведение их было непристойно. Придя в себя, они говорили о хромом дьяволе, одно появление которого доставляло им неописуемую радость и разжигало в их телах всепожирающую страсть. А послушница, положившая начало всем этим беспорядкам, естественно, почти не выходила из состояния безумия. В конце концов, встревоженная настоятельница Нотр-Дам-ла-Руаяль обратилась за помощью к церковным властям, поскольку именно в это время началось следствие по делу господина де Пейрака. Сейчас мы выслушаем монахинь этого монастыря. Пригласите! — он подал знак двум швейцарским охранникам, стоящим у входа. Те вышли, и почти сразу же в зал суда впустили двух цистерцианских монахов в белых одеяниях, за ними четырех монахинь и, наконец, двух францисканцев в коричневых сутанах. Вошедшие встали в ряд перед судейским столом. Перегнувшись через кафедру, архиепископ Родеза обратился к одной из монахинь: — Сестра Кармен де Мерекур, узнаете ли вы в этом человеке, — он указал на графа де Пейрака, — того, кто на расстоянии преследует вас и кто бросил вам «призыв дьявольский и нелепый» поддаться его ворожбе? — Я узнаю истинного и единственного моего властелина, — воскликнула монахиня, устремив на Жоффрея взгляд, полный страстного томления. — Но разве, сестра моя, вы ушли в монастырь не для того, чтобы целиком посвятить себя Господу Богу? — Я хотела бежать от моего погубителя, но тщетно, — она опустила глаза и судорожно сжала переплетенные пальцы рук, поднеся их к груди. — Он преследует меня даже во время богослужения. — Я знаю, это разбирательство весьма тягостно для вас, сестра Луиза*******, — обратился Ардуэн де Перефикс де Бомон к настоятельнице, — но я вынужден настаивать на том, чтобы вы повторили свои показания перед судом. Держащаяся с поистине королевским достоинством монахиня не заставила себя долго просить и твердым голосом заявила: — В последние месяцы в монастыре происходят просто возмутительные вещи. Нужно пожить в святой обители, чтобы понять, на какие чудовищные козни способен Дьявол, когда он через посредство колдуна желает показать свою силу, — она перекрестилась и пробормотала короткую молитву. — Не скрою, мне тягостно выполнять этот мой долг и мучительно излагать столь оскорбительные для церкви факты, но его преосвященство кардинал-архиепископ Парижский приказал мне сделать это… Она не успела договорить, когда сестра Карменсита, до этого находившаяся словно в прострации, неожиданно сделала несколько шагов в сторону Жоффрея. Монахи преградили ей путь и заставили вернуться назад. Граф в недоумении взглянул на нее, и в этот момент прекрасное лицо испанской мадонны совершенно преобразилось: черты его исказила судорога, щеки впали. Перед публикой возникло какое-то адское видение. Она начала хватать ртом воздух, словно рыба, вытащенная из воды. Потом закрыла рот ладонью, стиснула зубы, закатила глаза, и на губах у нее показалась пена, а затем и пузыри. Тело послушницы сотрясалось в конвульсиях. Пошатываясь, она вновь направилась к Жоффрею. Монахи, сопровождавшие ее, вчетвером бросились к женщине, но она уже срывала с себя покрывало и чепец, разрывала на груди платье, обнажая белоснежное холеное тело. В зале все на мгновение замерли, пораженные столь непристойным зрелищем, а граф, напротив, пользуясь бездействием своих охранников, сделал шаг навстречу Карменсите, одновременно снимая с себя камзол и накидывая его на плечи одержимой, словно желая прикрыть ее наготу от нескромных взглядов. Та, ожидавшая чего угодно, но только не этого, широко распахнула черные бархатные глаза и с восторгом воззрилась на своего повелителя, который в это время мягко проводил кончиками пальцев по ее щеке и пухлым чувственным губам. На них все еще пузырилась пена, которую, казалось, он желал стереть, но вместо этого Жоффрей ловко достал из полуоткрытого рта Карменситы маленький кусочек мыла, швырнул его на кафедру перед судьями и невозмутимо проследовал на свое место. Женщина протяжно закричала, как раненое животное, и, упав на колени, начала биться головой о каменные плиты пола зала заседаний. Святые отцы сначала отшатнулись, не понимая, что это, а потом, когда хитрость распутной монахини раскрылась, склонились головами друг к другу, о чем-то негромко совещаясь. После этого Раймон де Сансе проговорил: — Свидетельство сестры Кармен де Мерекур не принимается к рассмотрению, как явно фальсифицированное. Сестра моя, — обратился он к матери Луизе, — мы сожалеем, что вам пришлось участвовать в столь недостойном спектакле… *** Когда волнение улеглось, архиепископ Руана продолжил зачитывать обвинения, выдвинутые против Жоффрея де Пейрака: — Вот подробная опись всех еретических и алхимических трудов с одной книжной полки библиотеки подсудимого, к которым он, по свидетельствам слуг, чаще всего обращался. «Алхимия» Альберта Великого, «Новая астрономия» Иоганна Кеплера, «Тезисы» Томаса Эрастуса, трактат Марсилио Фичино «О жизни», «Иероглифическая монада» Джона Ди, «Зеркало алхимии» Роджера Бекона, «De magia naturali» Джордано Бруно… Среди прочих находится книга «О нимфах, сильфидах, пигмеях, саламандрах, гигантах и прочих духах» Парацельса, в которой место, посвященное созданию таких дьявольских существ, как гомункулы, отчеркнуто красным карандашом, а на полях рукой господина де Пейрака приписано несколько слов. Он извлек из деревянного ящичка какую-то склянку и передал ее через стражника председателю суда. Святые отцы стали передавать ее из рук в руки, осеняя себя крестным знамением, а один из них, подозвав молоденького послушника, послал того в часовню за святой водой. На лицах судебных заседателей был написан неподдельный ужас. Ардуэн де Перефикс де Бомон беспрерывно потирал руки, то ли от удовлетворения, что обвинения, предъявленные подсудимому, подтвердились, то ли для того, чтобы стереть следы святотатственной нечисти, коснувшейся их. — Этот уродец, что находится в склянке, скорее напоминает окаменевшую ящерицу, — наконец произнес отец де Сансе, внимательно рассмотрев содержимое сосуда. — Мы не можем вынести однозначный вердикт относительно того, имеет ли данное существо магическое происхождение или же представляет собой мумифицированные останки безобидной рептилии. — А вдруг это останки василиска? — возбужденно вскочил со своего места епископ Родеза, но Раймон де Сансе остановил его нетерпеливым взмахом руки. — Продолжайте, отец Франсуа. — В этом списке, — откашлявшись, начал читать дальше молодой прелат, — фигурируют также книги, не имеющие отношения к алхимии, но, тем не менее, запрещенные. Вот они: «Италия учит Францию любви», «Любовные интриги при французском дворе» и тому подобные. Напечатаны они в Гааге и Льеже, где, как известно, укрываются самые опасные памфлетисты и бульварные писаки, изгнанные из королевства. Эти книги ввозятся во Францию тайно, и те, кто их приобретает, совершают тяжкий проступок. Упомяну еще, что в списке есть такие имена, как Галилей и Коперник, учения которых осуждены церковью. По свидетельству супруги обвиняемого, ее муж постоянно окружал себя либо самыми разнузданными нечестивцами и распутницами, как представленная вам ранее сестра Кармен де Мерекур, либо странными людьми, еретиками и иноверцами, называющими себя учеными и приезжающими из других государств якобы для обсуждения с Жоффреем де Пейраком научных вопросов. И хотя они и не уличены в шпионских действиях против нашего королевства, но, судя по тем сведениям, которыми располагает суд, не являются истинными друзьями ни Франции, ни святой нашей матери Церкви. У нас есть письмо, обнаруженное среди корреспонденции господина де Пейрака, от некоего Фабрицио Контарини, разыскивающегося инквизицией из-за его подрывающих устои веры псевдонаучных работ и приговоренному к заочному сожжению на костре по решению авиньонского церковного суда, — письмо также было передано архиепископу Парижскому для ознакомления. Франсуа Арле де Шанваллон перелистнул страницу бесконечного дела: — По свидетельствам очевидцев, подсудимый невосприимчив к ядам, в частности, таким, как купорос и мышьяк. Имеются свидетельства, что он сам их изготовлял и именно с их помощью пытался отравить свою жену, графиню де Пейрак, которая, вследствие учиненного над ней злодейства, потеряла ребенка. Ею были переданы суду фиалковые пастилки, где, по ее заверениям, и содержались малые толики яда, которыми обвиняемый методично ее травил, желая отвести от себя подозрения и представить преднамеренное убийство, как смерть от естественных причин. Исследование пастилок на наличие в них ядовитых веществ подтвердило ее слова. Сообщницей в данном преступлении признана Маргарита Бернар, горничная мадам де Пейрак, в чем она и созналась после применения к ней допроса с пристрастием. Атенаис, присутствующая в зале, выпрямилась и с нескрываемым торжеством взглянула на Жоффрея. Он ответил ей долгим взглядом, но молодая женщина непримиримо покачала головой и плотно сжала губы. Нет, она будет держаться своей версии событий, желая отомстить за все унижения, через которые ей по его вине пришлось пройти. Граф скрестил руки на груди, словно прерывая этот безмолвный и — увы — бесполезный диалог, чтобы снова погрузиться в себя. Остальные обвинения едва ли доносились до его слуха, пока судьи не вызвали Ортанс Фалло де Сансе, сестру Анжелики. Искреннее горе женщины, резко контрастирующее с подчеркнутой отстраненностью ее брата-иезуита, ведущего процесс, слова, которые она выкрикивала в припадке отчаяния, неожиданно пробили непроницаемую, как ему казалось, броню, которой он себя окружил. Тяжесть вины вновь обрушилась на него, как сходящая с гор лавина, вызвав очередной приступ мучительной боли, сжавшей в тугих тисках его сердце. Да, Анжелика мертва, и мертва по его вине… К чему другие обвинения? Он признает себя виновным… *** — Введите остальных свидетелей, — сухо приказал Поль де Гонди, архиепископ Парижский. Послышался какой-то грохот, словно перетаскивали мебель. Вслед за двумя гвардейцами в зал вошла странная процессия. Впереди несколько оборванцев, обливаясь потом, тащили огромные ящики необычной формы, из которых торчали железные трубки, кузнечные мехи и еще какие-то непонятные предметы. За ними два грязных, словно трубочисты, мальчишки волокли корзины с древесным углем и несли глиняные горшки с непонятными надписями. Затем появились двое, от вида которых у присутствующих пошел мороз по коже: уродливый горбатый гном и чернокожий гигант, обнаженный до пояса и с расписанной белой глиной грудью. Граф де Пейрак же, напротив, поначалу преисполнился воодушевлением, увидев своих верных помощников — Фрица Хауэра и Куасси-Ба. Но потом, вспомнив, как даже описание невинного опыта со стаканом воды вызвало у судей приступ возмущения и недоверия к нему, пришел к неутешительному выводу, что, скорее всего, они ничего не поймут и истолкуют все по-своему, сделав неправильные выводы. К сожалению, подумалось ему, наука сейчас отдана во власть фанатиков, готовых отрицать бесспорную истину, если они не могут связать с теологией какое-нибудь явление, которое объясняется лишь естественными законами… Грузчики, положив свою ношу, поспешно удалились, а старый саксонец и мавр начали распаковывать и устанавливать переносную кузницу, ножные мехи, а также два тигля и большую купель из костной золы. Гном развязал два мешка, достав с большим трудом из одного тяжелую черную глыбу, напоминавшую шлак, а из другого — прямоугольный кусок металла, с виду похожего на свинец. В этот момент послышался голос отца де Сансе: — В соответствии с единодушным желанием, выраженным судом, увидеть и услышать все относящееся к обвинению в колдовском изготовлении золота, нами вызваны свидетели и непосредственные участники производственного процесса, который должен нам продемонстрировать, является ли он актом черной магии. В качестве эксперта нами приглашен ученый монах-францисканец, отец Конан Беше. Он уже многие годы занимается проблемой превращения металла в золото, на что получил благословение архиепископа Тулузского и самого Папы Римского. Этому человеку ведомы все самые древние правила его ремесла, и он утверждает, что для достижения успеха необходимо просветление свыше, то есть благословение, ниспосланное Богом или Сатаной. Иными словами, целью данного опыта будет установление факта вступления подсудимого в сделку с Дьяволом ради получения секрета философского камня, секрета, которым владел царь Соломон — превращения металла в золото. К кафедре подошел монах — высокий, сухопарый, с нависшими бровями, из-под которых лихорадочно блестели слегка косившие, близко посаженные глаза фанатика. Из монашеской сутаны торчала длинная и худая жилистая шея. Жоффрей вспомнил, как архиепископ Тулузский неоднократно настаивал на том, чтобы он позволил его протеже, Конану Беше, присутствовать на одном из своих опытов. Прав ли он был тогда, отказав ему? Возможно, сейчас это позволило бы перетянуть на свою сторону еще один голос… Монах тем временем с пристальным вниманием наблюдал, как саксонец Фриц Хауэр и мавр Куасси-Ба, выдвинув на середину кузнечный горн и обмазав огнеупорной глиной стыки труб, принялись раздувать в нем огонь. — Это штейн расплавленного золотосодержащего пирита, добытого на рудниках его светлости в Сальсини, — с ужасающим немецким акцентом произнес саксонец. Он поднял черную пористую глыбу, похожую на шлак, и показал ее сначала председателю, а затем всем судьям. Беше важно кивнул. — Это действительно пирит, — сказал он высоким, чуть дребезжащим голосом. — Однако я не могу подтвердить, является ли он золотоносным, поскольку перед заседанием я размолол некоторую его часть и промыл, но золота в нем не обнаружил. Мавр в это время принялся энергично дробить и растирать кусок черного штейна в ступке, и он довольно быстро превратился в порошок. Круговыми движениями взболтав его в оловянном тазике, наполненном водой, и затем быстро слив ее, он показал судьям небольшой осадок тяжелой породы, оставшийся на дне. — Вот о чем я говорил, — удовлетворенно проговорил Беше. — Никакого золота, даже намека на него нет. Оно может возникнуть только с помощью магии. Не обращая никакого внимания на слова монаха, гном произнес, демонстрируя судьям слиток металла: — Это свинец. С его помощью мы добудем золото из перемолотого и промытого остатка, — он кивнул на тазик в руках мавра, взял огромный глиняный тигель, положил в него свинец, растертый в порошок черный штейн и все это засыпал какой-то белой солью, судя по всему — бурой. Водрузив сверху кусок древесного угля, Куасси-Ба начал ногой раздувать мехи. В жарком пламени печи содержимое тигля расплавилось, воздух в зале наполнился дымом и едким запахом серы. Сидевшие в первых рядах начали кашлять и чихать. Атенаис поднесла к лицу кружевной платок, и в ее синих глазах промелькнул страх. Никогда всерьез не интересуясь работами мужа, она впервые воочию увидела, чем он занимался в своей лаборатории в Тулузе. По ее взгляду Жоффрей понял, что теперь она окончательно уверилась в том, что он исчадие Ада. Впрочем, наверняка о чем-то подобном подумали и судьи, которых временами полностью заволакивало облаком темного дыма, отделяя их застывшие в смятении лица от Жоффрея непроницаемой завесой. Он вдруг почувствовал себя актером весьма дурно поставленной пьесы, которую в конце непременно освистают зрители. Граф перевел взгляд на своих помощников. — Стоп, — крикнул Фриц Хауэр, когда печь, в которую один из стражников то и дело подкладывал уголь, раскалила тигель докрасна, затем почти добела. Весь в поту, покрытый сажей и пеплом, саксонец все больше напоминал злого демона Преисподней. Подойдя к одному из мешков, он достал из него большие гнутые клещи и вынул из огня тяжелый тигель. Откинувшись всем телом назад и твердо стоя на своих кривых ногах, он поднял его, казалось, без всякого труда. Куасси-Ба подставил изложницу, и в нее потекла блестящая, как серебро, окутанная белым дымом струя. — Итак, произведена плавка свинца, который поглотил из золотосодержащего штейна ценные металлы, — хриплым голосом возвестил Фриц Хауэр. — Теперь мы разобьем изложницу и немедленно произведем купелирование этого свинца в купели из костной золы, помещенной в глубине печи, — Фриц Хауэр указал на большую белую плиту с углублением посередине. — А кости должны быть… человеческие? — с дрожью в голосе произнес один из судей. Саксонец недоуменно пожал плечами. — Без разницы. Тут подойдут любые, но мы используем кости животных, — с этими словами он задвинул купель в печь и стал выбивать слиток из изложницы, положив ее на наковальню, и величественное здание тюрьмы несколько минут оглашалось громким стуком молота. Наконец освобождённый слиток осторожно положили в углубление купели и снова раздули огонь. Когда они накалились докрасна, Фриц Хауэр дал знак остановить мехи, и Куасси-Ба выгреб из печи остатки древесного угля. В печи теперь находилась только красноватая купель, в которой бурлил расплавленный свинец, становясь все светлее. Куасси-Ба, вооружившись маленькими ручными мехами, направил струю воздуха на кипящий свинец. Холодный воздух не только не унял жар, но, казалось, еще больше усилил его, и свинец стал ослепительно светлым. — Вот оно, колдовство! — вдруг пронзительно воскликнул Конан Беше. — Угля нет, а из адского пламени рождается философский камень! Смотрите! Появляются три цвета*********! Мавр и саксонец продолжали по очереди подавать воздух на расплавленный металл, который, словно блуждающий огонь, судорожно вздрагивал, мерцал и завихрялся. Когда в центре массы сформировалось огненное яйцо, Куасси-Ба отложил мехи, а яйцо встало стоймя, завертелось волчком, потом начало блекнуть и постепенно совсем потемнело. Но неожиданно оно снова ярко засветилось, побелело, подпрыгнуло, выскочило из углубления купели, глухо стукнувшись об пол, и покатилось прямо к ногам графа де Пейрака. — Яйцо Сатаны стремится к своему создателю! — закричал Беше. — Это молния с громом! Это гремучее золото! Сейчас будет взрыв! Публика завопила. В полутьме, которая вдруг наступила в зале, слышно было, как архиепископ Парижский потребовал свечей. Не обращая внимания на страшный шум, монах Беше продолжал кричать о «философском яйце», еще больше накаляя и без того истеричную атмосферу в зале. Наконец появились стражники, неся тройные канделябры, и паника понемногу утихла. Граф, который за все это время не шелохнулся, взглядом указал Куасси-Ба на металлическое «яйцо». В мгновение ока мавр подскочил к нему, взял слиток своей черной рукой, отчего он показался присутствующим особенно блестящим, и поднес Полю де Гонди. — Это золото! — задыхаясь, проговорил епископ Родеза и попытался схватить яйцо, но, едва притронувшись к нему, закричал не своим голосом и отдернул обожженную руку. — Адский огонь! Беше, хотя его никто не просил об этом, вылил на злосчастный металл пузырек святой воды. — Господа судьи, вы все видели, как, несмотря на изгнание бесов из подсудимого, было создано дьявольское золото, — возопил Ардуэн де Перефикс де Бомон, потрясая покалеченной рукой. — Судите же сами, сколь могущественно колдовство! — Вы думаете, это настоящее золото? — осведомился архиепископ Парижский у Конана Беше. Монах хмыкнул, достал из своего бездонного кармана еще один флакончик и осторожно вынул из него пробку. — Это азотная кислота. Она разъедает не только латунь и бронзу, но и сплав золота с серебром. Однако я заранее могу с уверенностью сказать, что это purum aurum, чистое золото. — Мы верим вам на слово, святой отец, — кивнул ему кардинал де Рец, а потом встал со своего места и торжественно проговорил: — У суда остался только один, самый последний невыясненный вопрос. Если господин де Пейрак действительно открыл секрет получения золота и серебра, то почему же этот знатный дворянин не счел нужным поделиться своим открытием с великим властителем нашего государства, с его величеством королем, ведь это было не только его долгом, но также еще одним средством облегчить народу и даже дворянству столь тяжкое, хотя и необходимое бремя налогов, которые косвенным образом, в виде различных податей, платят даже освобожденные от них представители закона? — он в упор посмотрел на графа. И тут Жоффрей вдруг отчетливо понял, что обречен. Широкая белозубая улыбка на черном, как смоль, лице мавра и лежащий на его ладони обжигающий слиток золота только усилили его уверенность. *** — В год милостью Божьей 1661, 22 января, Жоффрей де Пейрак де Моран обвинен и признан виновным Епископским судом Парижа в таких преступлениях, как похищение, умерщвление, обольщение, ересь, магия, колдовство и другие мерзкие дела, перечисленные во время процесса, во искупление коих он будет отдан в руки палача, отведен на площадь Собора Парижской богоматери, где принесет публичное покаяние с непокрытой головой, босой, с веревкой на шее, держа горящую свечу весом в пятнадцать фунтов. После этого он будет препровожден на Гревскую площадь и заживо возведен на костер, разложенный для этой цели, и будет гореть до тех пор, пока его тело и кости не сгорят дотла и не превратятся в пепел, который будет развеян по ветру. Все его состояние будет конфисковано и перейдет в королевскую казну. Объявляю: саксонец Фриц Хауэр признан его сообщником и во искупление своей вины приговорен к казни через повешение, и он будет висеть на виселице, воздвигнутой для этого на Гревской площади, до тех пор, пока не наступит смерть. Объявляю: мавр Куасси-Ба признан его сообщником и во искупление своей вины приговорен к пожизненной каторге. Объявляю: Маргарита Бернар признана его сообщницей и во искупление своей вины приговорена к казни через повешение, и она будет висеть на виселице, воздвигнутой для этого на Гревской площади, до тех пор, пока не наступит смерть, — архиепископ Парижский опустил обвинительный документ на кафедру перед собой и взглянул на графа де Пейрака. Жоффрей, как и положено, стоя выслушавший свой приговор, слегка покачнулся, словно от удара, а потом непримиримо вздернул голову, обращая к судьям свое бледное, без единой кровинки лицо с горящими на нем темными глазами, и твердо произнес: — Я невиновен! ___________________________ * Исмаэль Буйо — французский астроном-коперниканец. Свои труды он подписывал латинизированной фамилией Буллиальд (лат. Bullialdus). Он первым сформулировал закон всемирного тяготения как «закон обратных квадратов» (сила притяжения обратно пропорциональна квадрату расстояния). Исаак Ньютон в III книге «Математических начал натуральной философии» опирается на измерения величин планетных орбит, определённые из наблюдений Кеплером и Буйо. В письме к Эдмунду Галлею он упомянул Буйо как одного из своих предшественников в деле открытия закона обратных квадратов. ** Главный астрономический труд Буйо, опубликованный в 1645 году, носит название «Астрономия Филолая» (Astronomia philolaica, Филолай — древнегреческий философ-пифагореец, защищавший идею движения Земли). В нём он не только поддержал первый закон Кеплера, согласно котором планеты движутся по эллипсам, но и указал возможный механизм обеспечения такого движения: всеобщая сила притяжения, обратно пропорциональная квадрату расстояния. Буйо, впрочем, выражался осторожно и не утверждал с уверенностью, что такая сила действительно существует. *** Пьер де Ферма — французский математик-самоучка, один из создателей аналитической геометрии, математического анализа, теории вероятностей и теории чисел. По профессии юрист, с 1631 года — советник парламента в Тулузе. Блестящий полиглот. Наиболее известен формулировкой Великой теоремы Ферма, «самой знаменитой математической загадки всех времён». **** Епархия Родеза — епархия в составе архиепархии-митрополии Тулузы Римско-католической церкви во Франции. ***** Отсылка к делу Урбена Грандье, французского католического священника, обвинённого в дьяволопоклонничестве, колдовстве и ритуальных убийствах и сожжённого 18 августа 1634 года на костре по приговору церковного суда. Доподлинно неизвестно, сознался ли Грандье во вменяемых ему преступлениях под пытками или же улики против него были полностью сфабрикованы, но суду в качестве доказательства его вины представили некий документ — «Договор с Дьяволом», будто бы подписанный рукой обвиняемого. В «Договоре» Урбен Грандье «заключал соглашение» с целым рядом демонов, в том числе Сатаной, Люцифером, Астаротом, Левиафаном и Вельзевулом, чтобы получить «любовь женщин, цветы девственности, милость монархов, почести, наслаждения и власть». Этот документ, в котором некоторые демоны упоминались впервые, получил широкую известность и многократно воспроизводился в различных исследованиях. ****** Франсуа Арле де Шанваллон, известный также как Франсуа Арле де Шанваллон III — французский иерарх, архиепископ Руана (1651—1671), командор Ордена Святого Духа. ******* Мобюиссон — женское цистерцианское аббатство во Франции. Находится в муниципалитете Сент-Уан-л’Омон (депаратамент Валь-д’Уаз, Иль-де-Франс) на левом берегу реки Уаза, напротив Понтуаза. Монастырь был основан Бланкой Кастильской и находился под королевским покровительством. ******** Луиза Голландина Пфальцская — художница и аббатиса. Дочь Фридриха V, курфюрста Пфальца и короля Богемии, и Елизаветы Стюарт. На протяжении сорока пяти лет, вплоть до своей смерти, Луиза была настоятельницей монастыря Мобюиссон. По неизвестным причинам, в декабре 1657 года она бежала во Францию и перешла в римско-католическую веру. В сентябре 1660 года стала монахиней в цистерцианском аббатстве Мобюиссон, а после при поддержке короля Людовика XIV — аббатисой Мобюиссона. ********* Состав философского камня готовится из очищенного золота — Солнца, чистого серебра — Луны, с которой надо смешать подвижное золото — Меркурий. В философском яйце, плотно закрытом сосуде, алхимик попеременно держит смесь на большом и малом огне, за которым внимательно следит. Огонь — это Вулкан. Так рождается плодоносящая сила Венеры, а философский камень есть видимая форма этой регенерирующей субстанции. Затем все реакции в философском яйце развиваются в определенной последовательности — это позволяет следить за превращением вещества. Очень важными являются три цвета: черный, белый, красный, которые указывают соответственно на гниение, разрушение и рождение философского камня. Одним словом, сначала смерть, потом воскрешение — из этой последовательности, согласно древней философии, зарождаются все живые субстанции.