С бесом под ребрами

Даша или, как она сама себя называла, Нуки, появилась в жизни Лепса тридцатого августа в семь часов вечера и с тех пор уже не уходила из нее. Не дольше, чем на считанные секунды. Даже в свое физическое отсутствие она продолжала принимать во всем бурное участие, присутствуя незримо, в мыслях. Но прежде, чем это произошло, как следует посомневалась и даже окинула быстрым и цепким взглядом остальных наставников.  — Один мой друг сказал мне идти к Григорию Лепсу. Я, наверное, так и поступлю. Тот, обводя имя девушки жирными кругами, кивнул и встал ей навстречу. Невысокая, она приподнялась на кончики кед, чтобы достать до его впалой щеки. Лепс хотел было прошептать ей на ухо: «Брось это и беги отсюда, глупая!», потому что сам не поступил так много лет назад и теперь в злую минуту жалел о своем решении. Но не успел подобрать слова, все случилось с головокружительной скоростью. И вообще, с появлением Даши превышать допустимый скоростной предел стало для него чем-то вроде нормы. Ее было много, везде и сразу, и дела горели в этих разрисованных цветными чернилами и пугающе худых руках. И все же впоследствии наставник порадовался, что не прогнал Нуки тогда, в самом начале. Ужасно приятно было смотреть во все сильнее округляющиеся и вылезающие на лоб глаза Аксюты на репетициях. Теперь Лепс сделал бы все, только бы Даша задержалась в проекте. Переписал бы контракт победителя, если б мог. Он уже и забыл, каково это — не укладываться в рамки с покорностью пластилиновой куклы. Когда она выбегала на сцену, ее отрешенное спокойствие отдавалось у него в сердце дрожью волнения. Кайф. Сил отказаться от нового наркотика не находилось. Григорий сам искал для нее песни, но на две его Нуки предлагала — не терпящим возражения тоном — двадцать своих. За словом девушка в карман не лезла: острые выпады полосовали на части, словно лезвия.  — Зачем тебе я?! — не выдержал как-то доведенный до ручки наставник.  — О, а это идея. Хочу спеть ее с вами в финале! Злость схлынула, и он расхохотался:  — Ты. Хочешь. В финал?  — Только ради вас! — она улыбнулась ему во все свои тридцать два. Он так и не понял, была то шутка или откровение. Лепс полюбил Дашу, хоть и не признался бы в этом ни за что на свете. Просто у него не сложились отношения со старшей дочерью, а Нуки была олицетворением всего, что он хотел бы видеть в Инге. Просто как-то раз он приехал на репетицию, и Даша при виде его улыбнулась и спросила: «Ну, как у нас дела?», имея в виду недавний разговор с Аксютой. С того дня, как она присоединилась к «Голосу», наставник перестал чувствовать себя там посторонним. Не то чтобы его тяготило это ощущение, — пора бы уже к нему привыкнуть, — но ничего приятного в одиночестве сроду не было. Просто на шее у девушки был уродливый шрам, обычно скрытый от посторонних глаз платком или шарфом, и она не подпускала близко к себе практически никого. А от него на днях ушла жена, сказав напоследок: «Знаешь, иногда мне кажется, что для счастья тебе никто, кроме себя, никогда и нужен-то не был.» Но самое главное — он ни на секунду не сомневался, что скоро останется на шоу один. Ей надоест, и она уйдет, и все вернется на круги своя. Он снова будет рисовать, не обращая ни малейшего внимания на участников, и говорить шоферу «домой», вместо того, чтобы прежде отвезти ее. Лепс не позволял себе верить ни во что иное. Вроде бы исход их отношений был понятным и предсказуемым, но у него незаметно, будто сам собой составился целый список этих «просто». И все вдруг усложнилось. Вот ведь черт. Иногда Нуки просила Лепса приехать на базу и послушать ее, хотя оба теперь понимали, что в их случае схема «наставник-подопечная» не работала. И все же он послушно садился на скамейку у рояля рядом с гитаристом, а порой даже брал в руки барабанные палочки и подыгрывал им. Даша мимоходом заметила, что у него здорово получается.  — Сама играешь?  — Нет, но не отказалась бы научиться. С тех пор репетиции затягивались настолько, что из «Фонографа» их выгоняла уборщица, а ночные охранники знали обоих в лицо. Они много смеялись и выходили на улицу без курток, не чувствуя холода. Григорий никогда не спал так крепко и спокойно, как в то время. Однажды он мастурбировал, думая о ней, — перед глазами маячил вечно голый живот и узкие бедра, мелькающие в разрезе юбки, — но после ему стало очень плохо, до тошноты. На следующий день было трудно заставить себя ответить на ее звонок.  — Слушайте, ну вы серьезно? Она стояла перед ним босиком, уперев руки в талию, пока ассистентка застегивала молнию на платье. Том самом бальном платье в пол, которое Лепс обещал Нуки на слепых прослушиваниях. «Вполне», — наставник молча кивнул, выгнал всех из гримерки раздраженным взмахом руки, подошел к ней и опустился на одно колено.  — Вы что… Все так же, без лишних слов, он взял в руки подол и, помогая себе зубами, оторвал половину юбки. В тишине опустевшей комнаты шорох и треск ткани казался оглушительным. Тем сильнее Григорий надеялся, что его вопрос не услышат.  — Ты уверена, Даша? Он спрашивал ее об этом несчетное количество раз за последние два дня. Сначала ответом неизменно служило «да», а потом Нуки и вовсе замолчала, лишь смотрела на него устало и грустно. Вот как сейчас, например. «Значит, то была все же шутка», — промелькнуло в голове Лепса. Он опустил второе колено и так и стоял, уставившись невидящим взглядом на оборванный край платья, торчащие во все стороны нитки и коленки Даши. Костлявые, как у девчонки, и все сбитые, в синяках — это потому, что вместо сердца у нее под ребрами прятался шаловливый бесенок. Григорий вздрогнул от неожиданности, почувствовав прикосновение прохладных пальцев. Они легко, не запутавшись, пробежали по волосам, задержались на виске, где уже отчетливо виднелась седина, очертили скулы, укололись о щетину и исчезли. А в следующее мгновение небритой щеки коснулись губы — горячие и пересохшие, но такие же нежные. Нуки поискала глазами стул и, не найдя его, села прямо на пол, чтобы обуться. Преодолевая слабое сопротивление, Лепс закинул ее ноги себе на колени и принялся зашнуровывать высокие черные ботинки. Они говорили о чем-то… Ниочем. О летающих тарелках и инопланетянах. Но почему-то он бы отдал все, пусть бы именно этот момент длился вечно. И — уже в спину:  — Для меня победила ты. Не забывай об этом ни там, на сцене, ни…  — Никогда. И — уже после:  — Что это, Григорий Викторович?  — Мой подарок победительнице. Он давно про себя решил, что подарит ей свою ударную установку в день, когда она покинет его. И — уже в самом конце:  — Выходи за рамки дозволенного. Я тебя давно здесь жду. Лепс проснулся посреди ночи от кошмара. Ему приснилось, что Нуки осталась и стала такой, как он. Улыбнуться было почти невозможно, так дрожали губы. Беги отсюда, глупая. А он… Он прикроет.