(у)тонуть.

в пепельнице тухнет другая сигарета, которую Дазай окрестил «последней». он врал, но эта ложь — самая безобидная из тех, что он внушал самому себе. саднящие раны, шрамы и кровоподтеки, отчаянно глупо скрытые под посеревшей марлей лихорадочно зудят, пробуждая желание их вскрыть, будто из кожи вон лезет что-то, что так идиотски пытаются забыть. он разбил все зеркала в квартире, чтоб не видеть в отражении потерявшегося лица с полопавшимися капиллярами остекленевших глаз, и ведь он даже забыл, какое из выражений убитой мины на самом деле является выражением реального покойника, кем является в настоящем мире. считал до десяти, тщетно пытаясь себя уверить во лжи своих мыслей, но жизнь не является мягкосердечной дамой, а ты — не ее приближенный. закрывал глаза, лихорадочно пытаясь насладиться дурманящими грезами, и хоть и осознавая, что это — лишь мнимая мечта, он все нехотя открывал припухшие веки, видя ту же картину из потрескавшейся мозаики на стене и протекающего потолка, в унисон крану барабаня по акриловой поверхности раковины. ему кажется, что вокруг рушится все, и начинает отвратительно звенеть хрусталь в ушах, хотя он и продолжает глядеть пустым взором в мутную водную гладь, представляя недосягаемую для него счастливую жизнь в недрах его фантазии. вокруг все монохромно и в мрачных тонах — всё, как он и любил, разделяя любовь к черно-белым цветам. он для него — отдельная тема. вырванная страница из недописанного произведения. нелюбимая собака, любящая хозяина больше всех, готовая ждать дольше, чем чертов Хатико, прижимаясь губами к холодным запястьям, согревая их тяжелым дыханием. он опустится в самые низы, и если это будет надо — совершит сделку с Люцифером, и, если он доживет до момента, когда Дазай искренни улыбнется — он заплачет, считая себя счастливей сентиментальной девчонки, которая нашла свою любовь. Дазай может различить правду и ложь, но если быть откровенным, он все бы отдал за сладкие речи, полные лживых фраз, уверяющих его в том, что лица людей — не всегда очевидный обман, заставляя поверить в то, что изогнувшиеся в приторных улыбках губы всегда глаголят правду, пьяняще приятную для ушей. Рюноскэ — словно нюанс. ошибка в бинарном коде, но тело так приятно клонит в сонливый транс, когда на плечи ложатся чьи-то костлявые руки. он — не красивая хрупкая девочка, и не страстная дама в возрасте, Дазай даже не понимает, что влечет его в тощем юношеском теле и в этих посиневших от холода губах. их голоса похожи: вкрадчивый сиплый хрип — голосовые связки не выдержали, когда их владельцы сорвались на беззвучный крик. он касается ледяными пальцами чужой кожи, надавливая на позвонки на спине, вкрадчиво шепча будто самому себе: «прекрати», но понимая, что делает лишь только хуже. — каждый день ты говоришь мне одно и то же, — одновременно с этим шипит что-то в воде. он поджимает пересохшие губы и, подумав, выкидывает даже не начавшуюся сигарету в руке. молчанье — их обитель, и сохранив традицию, Рюноскэ вновь вздыхает, оттянув Дазая от краев, вытянув его из мысленных цепей протухшей жидкости и сигарет, тот понимает, что тонет не в воде, а в черных омутах очей Рюноскэ.