Remember Me

Нежные ее запястья стерты в кровь грубыми корабельными веревками, которыми человек, называемый другими войнами Элайджей, стискивает руки, когда она пытается выхватить его кинжал и всадить себе в грудь, выкрикивая ядовитые проклятия и глотая горькие, унизительные слезы. Такие слова не полагается знать дарданской царевне. Такие слова не должны слетать с губ жрицы богини-охотницы. Такие слова не могут быть сказаны вслух мужчине и остаться безнаказанными. И она ждет удара. Ждет конца удушливым видениям мертвых братьев и отца, чья кровь окропила белоснежные мраморные ступени храма. Ждет избавительной смерти, которая унесет ее в тихие воды Леты, забирая жгучую боль, липкий страх и этот страшный запах горелой плоти от погребальных костров, который достигает кромки берега, окутывая море сизой плотной дымкой. Но Элайджа лишь смиряет ее тяжелым взглядом и проводит в каюту, приковывая ее к полу, словно какую-то безродную рабыню, не имеющую ни чести, ни гордости, ни будущего. — Будь прокляты все греки и спартанская царица, за которой вы явились в Трою, — затравленно шепчет она, выбивая кубок с водой из рук война, не желая принимать от них пищу и питье, которые бы могли наполнить ее силой. Она зачахнет и окунется в беспамятство, чтобы не видеть, как ее мир рушится, потому что ловушка слишком крепка для юной девушки, которую обучали лишь женским искусствам, хотя в пору было бы вложить в ее руки меч. Воин молчит, его глаза блестят во мраке каюты, и ей чудится, что в них мелькает сострадание, поэтому она секунду колеблется, а потом складывает руки в молитвенном жесте и шепчет: — Позволь мне умереть. Жизнь — все, что у меня осталось, так позволь распорядиться ей. Элайджа отводит глаза, не желая разговаривать с рабыней, но страшась гнева жрицы Артемиды, колеблется, вспоминая лицо сестры, оставленной дома, представляя ее на месте плененной дарданской царевны, но не может он распоряжаться чужой добычей, а сводный брат его никогда не позволит девушке уйти. — Ты принадлежишь нашему вождю, царевна, — Элайджа почтительно склоняет перед ней голову, понимая, что она в последний раз получает почести, подобающие ее рождению. — Благодари свою богиню, что привела тебя к моему брату. Слуги верховного царя не проявили бы к тебе столько терпения, сколько я. — Я — дочь царя, — гневно восклицает девчонка, чуть морщась от боли, но все еще упрямо задирая голову, смотрит ему прямо в глаза, бросая вызов. — И я желаю говорить с царем Малакаем, как с сыном царя Атрея, а не с вождем какого-то варварского ахейского племени! Элайджа смотрит на нее, как на умалишённую, прикладывает руки к губам, стараясь сделать так, чтобы она замолчала, но со стороны палубы слышны шаги, и в каюту заходит Никлаус, покрытый грязью, кровью и могильным пеплом. Дарданская царевна умолкает, кутаясь в свое закрытое платье, даже не подозревая, что в Элладе женщины ходят в куда более откровенных нарядах, умащивают соски темными соками куркумы, чтобы они виднелись через тонкий молочный шелк одежд. — Брат, — тихо здоровается Никлаус, скидывая с себя тяжелые доспехи, и оглядывает юную девушку, чьи небесные очи темнеют от ненависти, когда она вспоминает его щит, что блестел в лучах заходящего солнца, отражая свет на темные стены святилища. — Кто это? — мужчина кивает головой в сторону упрямой девчонки, и Элайджа молится всем богам, чтобы она прикусила свой язык. — Дарданская царевна, — тихо отвечает мужчина, наблюдая, как брат его счищает кровь убитых с меча, что достался ему от отца, вождя мирмидонян Анселя, — и жрица Артемиды, — Элайджа слегка повышает голос, надеясь, что обет безбрачия, принесенный девушкой, смягчит сердце брата. Никлаус усмехается, наконец-то переводя взгляд на пленницу, прикованную к полу железной цепью, слегка хмурится, замечая оковы, а потом садится перед ней на корточки, проводя шершавыми окровавленными пальцами по золотым волосам, но девушка дергается под его прикосновениями и шипит, словно кошка. — Не прикасайся ко мне, убийца, — выплевывает она. — Если в тебе есть хоть капля чести, то лучше лиши меня жизни, ибо смерть мне милее, чем неволя! Никлаус смотрит на нее изучающе, внимательно, пристально, так, будто способен проникнуть в ее душу, но дарданская царевна знает, что у него самого от души — только черный сгусток ненависти и жестокости, а красивое лицо приобретает чудовищные черты, стоит ей только закрыть глаза. — Бойко говоришь, царевна и жрица девственной богини, — улыбается Никлаус. — Но я не убиваю женщин, даже если они умоляют меня. Как зовут тебя? — Кэролайн, — гневно отвечает девушка. — А тебя как кличут верные псы, вождь варваров? — «Свободный человек», — переводит Никлаус ее имя, снова смеется и знаком приказывает сводному брату удалиться. — Интересным именем тебя нарекли, царевна. Мое имя Никлаус. А мирмидоняне вовсе не варвары. — Вождь муравьев, — кривится Кэролайн, чувствуя, как руки кровоточат от кандалов. — Не удивительно, что вас так много. Никлаус пожимает плечами, протягивая ей кубок, делая вид, что не замечает неумелой издевки, но Кэролайн упрямо качает головой. — Я желаю говорить с царем Малакаем, — упрямо повторяет она. — Думаешь, что правитель Микен пожалеет тебя и отправит в царство Аида? — Никлаус ухмыляется, качает головой и сам отпивает из кубка. — Забудь про царское происхождение и значение своего имени, девочка. Ты — моя рабыня. И жизнью твоей распоряжаюсь лишь я. — Все мои родные погибли из-за вас! — Кэролайн срывается на крик, пытается встать и дотянуться до кинжала, гремит цепями, захлебывается в криках и проклятиях, пока он лишь стоит в стороне и смотрит на ее отчаянные попытки вырваться из клетки, которая теперь должна стать ей домом. — Я никогда не смирюсь! Ненавижу! Отпусти меня, и я убью тебя, пока ты спишь. А потом последую за своими братьями и отцом. — Ненависть — хорошее чувство, девочка, — шипит Никлаус, перехватывая ее запястья, отчего-то боясь, что она поранится, поражаясь сколько же внутренней силы и света в этом хрупком теле. — Она отрезвляет, заставляет нас быть сильными, совершать немыслимые вещи. От ненависти не умирают. Она заставляет нас жить. Кэролайн смотрит в его морские, темные, жуткие глаза, и ей кажется, что она видит, как три Судьбы своими ножницам отрезают нить ее жизни, начиная плести новую. Черную, прочную и длинную. — Если ты хочешь умереть, то ничего не знаешь о ненависти, Кэролайн, — Никлаус берет ее руку в свои ладони, сжимает и успокаивающе поглаживает, а потом срывает царский перстень с ее безымянного пальца. *** Кэролайн поджимает ноги к груди и проваливается в беспокойный сон на жестком полу каюты, смутно слыша, как Никлаус раздает приказания на верхней палубе. Жизнь жрицы и царевны была для нее закончена. Теперь она рабыня, чье жалкое существование будет полностью подчинено воле Никлауса. Кажется, они уплывают в Лирнесс на заре.