Remember Me

Жизнь продолжается, и Кэролайн начинает замечать, что звезды в Лирнессе кажутся далекими, но необычайно яркими: близится конец лета и ночи становятся холоднее. Ветер меняется на северо-западный, и во дворце все ждут появления новой госпожи: у Никлауса нет жены, и это значит, что его сестра возьмет бразды правления в свои руки. Старая Креуса бурчит, что на своем веку повидала столько хозяек, что царевна мирмидонян, о которой ходят самые разные слухи, не может ее испугать, хотя слуги явно драят полы усерднее, а кухонная утварь сияет ярче, чем когда-либо прежде. Гарем гудит словно пчелиный улей, наполненный ароматами благовоний и драгоценных масел, а наложницы обсуждают, как угодить госпоже и попасть на ложе к одному из ее братьев. Аврора заплетает огненные волосы в косы на микенский манер и кривит губы, будто знает, что ее красота может обжечь сердце любого мужчины, а значит и соперниц у нее быть не может. Катерина смотрит на все это со снисходительным безразличием, хоть и знает, что за ее спиной шепчутся: у нее дочь от мертвого царя, и, наверно, груди уже не столько крепки, а на бедрах и животе остались отметины от беременности. Кэролайн поджимает губы и хмурится, подавляя в себе желание приказать им попридержать языки. Ее разум и сердце занимают лишь добрые вести с берегов Трои: без Никлауса и его армии царь Малакай терпит поражение за поражением и грозится покарать мятежного вождя мирмидонян за своеволие. В середине месяца, когда наступает ночь на кануне начала Пифийских игр, Кэролайн сидит на небольшом балкончике, откуда открывается вид на пустующую главную площадь, и расчесывает длинные кудри Надии, и ей кажется, что ничего не будет по прежнему. Праздник в честь бога Аполлона, победившего великого дракона, никогда больше не будет отмечен в Анатолии. Никогда она больше не услышит прекрасных гимнов, не увидит состязания на колесницах, не будет петь священных песен, благодаря брата Артемиды-охотницы за солнечный свет и искусство, которому он обучил людей. Народу муравьев и их вождю чуждо прекрасное, и хоть Элайджа и выглядит как ученых муж, умудренный знаниями философии и истории, нет в нем того экстаза и великого полета фантазии, которые могут создать нечто вечное и прекрасное. — Праздника не будет? — опечалено интересуется Надия, когда Кэролайн закрепляет тяжелую копну волос на затылке черепаховым гребнем, а потом надевает на нее золотую тиару, потому что желает, чтобы девочка помнила: она — дочь царя, и ничто не способно этого изменить. — Не думаю, что вождь варваров ценит искусство, малышка, — цедит Кэролайн, с неприязнью глядя на воинов, толпящихся на площади. — Разве они варвары? — удивляется ребенок, и золотые браслеты, обхватывающие ее ножки звенят, когда Надия подходит ближе к перилам и встает на цыпочки, пытаясь разглядеть, что происходит внизу. — Мама говорит, что их вождь — сын богини. Ты видела его, Кэролайн? Креуса уверена, что я выйду замуж за одного из его братьев, но если они злые и жестокие, то я не хочу. Кэролайн тяжело вздыхает, оборачиваясь к прозрачным занавескам, надеясь, что Катерина скоро вернется из терм, но ее все нет, поэтому она поднимается со своего места и приобнимает девочку за плечи, притягивая ближе к себе. — Они войны и не знают иной жизни, но им можно показать… — Кэролайн на мгновение задумывается, и Надия нетерпеливо дергает ее за руку, призывая продолжать. — Я верю, что боги уготовили тебе жизнь полную счастья и любви, а любовь сильнее любой жестокости и злости. — Но почему я должна становиться женой варвара? — капризно дует губы девочка. — Отец говорил, что я обещана одному из царевичей Трои. Они всегда вежливы и гладко выбриты, а руки у них унизаны красивыми перстнями. Мирмидоняне совсем на них не похожи. — Ты царевна, Надия, — Кэролайн скользит руками по ее пухлой щеке, бархатистой словно персик. — И твой брак с одним из братьев вождя мирмидонян усилит их права на Лирнесс. Но не волнуйся, я слышала, что самый младший из них, Хенрик, чуть старше тебя и воспитывался в Микенах у своей тетки, а это значит, что он учтив и воспитан, как и троянские царевичи. — Ты тоже царевна, — задумчиво тянет Надия, явно приободрившись от слов Кэролайн. — Так почему же господину Никлаусу не выдать замуж и тебя? Девушка вздрагивает будто от отвращения и испуга, оглядывается, молясь, чтобы никто не услышал слов ребенка. — Я дала обет Артемиде-охотнице, — терпеливо объясняет Кэролайн. — И молюсь лишь о том, чтобы сдержать свою клятву, поэтому ты не должна никому говорить, кто я, Надия. Понимаешь? Маленькая царевна Лирнесса молчит, склоняя голову набок, будто обдумывая резонность просьбы, а потом внезапно улыбается, приседая в поклоне, на который Кэролайн могла бы рассчитывать соответственно своему статусу царевны и жрицы, и от этого сердце ее щемит от нежности. — Я буду молчать, моя госпожа, — заговорщически шепчет Надия, а потом вновь оборачивается, наблюдая за пустынными улицами города, меркнущего в сумерках, хотя везде должны были сиять огни ярмарок. — Мама рассказывала мне про торжества в честь Аполлона. Она говорит, что ремесленники, художники, поэты и певцы приезжают со всей Греции в Афины, чтобы поучаствовать в главном празднестве. Ты была там, Кэролайн? Девушка улыбается и присаживается на корточки, приобнимая Надию сзади и шепчет на ушко: — Там воздух сладкий, и везде растут оливковые деревья, а ночью с агоры можно видеть, как маяки в море мерцают, будто звезды спустились с небес, — Надия восхищенно вздыхает, и в ее детском воображении ярко всплывает все, о чем Кэролайн рассказывает. — На рассвете разноцветная процессия следует в Дельфы, к главному храму лучезарного Аполлона, и все люди становятся равны: вольноотпущенные рабы могут жертвовать храму, царевичи спешиваются с коней и вместе с крестьянами смотрят на представления факиров и диковинных акробатов, приезжающих из глубин материка. Жрецы и жрицы поют песни, и незамужние девушки венчают головы воинов лавровыми венками, в знак прекращения любых распрей на время игр. Великие мыслители соревнуются в риторике, рассказывая всем, кто захочет слушать истории и притчи. — А спектакль? — Надия буквально подпрыгивает от возбуждения, и Кэролайн смеется, видя ее нетерпение. — Дракон и правда такой страшный, как рассказывают мифы? — Еще ужаснее, — заверила ребенка Кэролайн. — Шкура его такая плотная, что ее нельзя пробить копьем, а с клыков стекает яд. Глаза горят в ночи алым, а дыхание настолько зловонно, что все живое гибнет. Когда из его пасти раздается рык, то он слышен даже в чертогах Гефеста-кузнеца, расположенных под вулканом Этна. — Как же Аполлону удалось победить его? — шепотом спрашивает Надия, слегка хмурясь, будто не до конца верит, что подобное чудище может быть повержено. — Бог солнца выпустил тысячу стрел, уворачиваясь от зловонного дыхания и острых когтей Пифона, и на десятый день битвы ему удалось пробить его броненосную шкуру. Зевс-громовержец застлал небо тучами, чтобы помочь своему сыну очистить землю Дельф от ядовитой крови дракона, а потом Аполлон заставил солнце светить ярче и долина заросла лаврами и клевером, — глаза Кэролайн загорелись лукавым огнем. — Пифия была освобождена и присягнула на верность брату Артемиды, поклявшись прорицать от его имени. — Что значит «прорицать»? — спрашивает Надия, когда Кэролайн заводит ее обратно в покои и помогает устроиться в кровати поудобнее. Царевне скоро исполнится восемь, поэтому у нее теперь отдельная комната и две молчаливые служанки из Фессалии, которых девочка постоянно прогоняет прочь, требуя, чтобы Кэролайн расчесывала ей волосы и укладывала спать. Катерина могла бы ревновать к такой привязанности дочери, но она лишь улыбается: Кэролайн и сама еще ребенок, но она может научить Надию тому, что самой Катерине, гетере с острова Лесбос, никогда не узнать. — Служители храмов божественных близнецов обладают даром видеть будущее, когда богам это угодно, — шепотом рассказывает Кэролайн, видя, как девочка потихоньку уходит в царство Морфея. — Значит, ты тоже видишь будущее? — бубнит Надия, переворачиваясь на бочок и устраиваясь поудобнее на подушках из египетского хлопка. — Уже нет, моя царевна, — Кэролайн успокаивающе гладит ее по головке, а потом оборачивается, встречаясь с теплым взглядом Катерины, вошедшей в комнату. — Я больше не жрица. — Спасибо, что ты добра к ней, — говорит Катерина, когда они с Кэролайн оказываются в ее комнате. Гетера скидывает с плеч шелковый халат, ничуть не стесняясь своей наготы, и Кэролайн отводит взгляд в смущении, но успевает заметить, насколько неправы наложницы в своих суждениях: тело Катерины стройно и гибко, как у не рожавшей девушки, а кожа будто светится изнутри золотистыми искрами. — Я ценю это. — Надия — удивительный ребенок, — смущенно улыбается Кэролайн, подходя к Катерине, чтобы помочь облачиться в рубашку, но та качает головой, одеваясь сама, а потом протягивает ей кубок терпкого вина. — Слугам не пристало пить с господами. — Я тебе не госпожа, — отмахивается Катерина. — А ты никогда не станешь служанкой, хоть тысячу раз повтори, что ты не жрица и не царевна более. Кэролайн делает большой глоток, и пряность напитка обжигает ей горло, но она не останавливается, осушая кубок до дна. С Катериной ее жизнь в Лирнессе стала ярче, но и сложнее, потому что рядом с гетерой ей трудно было прятать глаза и быть незаметной. Она будила в Кэролайн желание бросить вызов судьбе, заставляла вспоминать, кто она и откуда явилась. — Минет не был любителем торжеств, — хмыкает Катерина, глядя на темный и пустой город. — Но отменить праздник совсем? Даже стены Трои отдыхают от осады в эти дни. Интересно, и чем это бог солнца не угодил Никлаусу? — Его черная душа не может выдержать радости других, — цедит Кэролайн, и в глазах ее блестит недобрый огонек. — Он не знает ничего, кроме смерти и крови, и думает, что народ его должен быть таким же. — Думаешь? — Катерина поворачивается к ней голову и смотрит долго, пристально. — Как знать, что творится в черной душе господина. Кэролайн поджимает губы и снова отпивает вина, не желая даже думать об этом варваре, искалечившим тысячи жизней. — Иди в термы, царевна, — внезапно мягко говорит Катерина. — Вода смоет твою печаль, а завтра на рассвете ты сможешь спеть гимны богам, как желает того твое сердце. * * * В термах тихо и спокойно, а вода гулко шумит, отражая свет свечей, рисуя на мраморных стенах причудливые узоры, и Кэролайн отчего-то крадется тихо как вор, боясь спугнуть причудливый танец огня. Ей кажется, что тени рассказывают ей чудесную историю о славе великих царей прошлого, о драконах, о справедливости и даже… любви. О том, что было запретно для жрицы, но в тоже время будоражило разум. Кэролайн была рождена от царицы, а не рабыни, поэтому в гареме своего отца она бывала лишь изредка, ибо мать ее считала, что это не место для дочери. В тринадцать лет она выбрала участь жрицы, сбежав из дома и тайно поступив на обучение, прекрасно зная, что отец не сможет забрать ее из храма против воли. Но теперь, когда днями и ночами ее окружали девушки, чья единственная цель состояла в угождении мужчинам и рождении детей, которые могли бы им помочь возвыситься, Кэролайн впервые задумалась о том, что такое любовь и наслаждение, хотя чей-то голос, возможно, самой богини Артемиды, шептал ей, что ни одна наложница не знала о том, что люди называют любовью. Девушка проводит ладонью по беспокойной глади воды, и улыбается, чувствуя как прохлада отдается в теле сладким томлением. — Стопы свои направляет к утесам скалистым сын многославной Лето, на блистающей лире играя, — напевает она, с прискорбием понимая, что голос ее охрип и огрубел, но все же на губах появляется улыбка, а мышцы наполняются силой, как бывало всегда, когда боги благословляли ее. Кэролайн скидывает с себя грубые одежды и смело шагает в остывшую воду, прерывисто вздыхая от облегчения, но тут же оглядываясь и прислушиваясь к звукам, доносившимся из царской термы, которая находится в конце коридора, отделенная от остальных шторой из чистого шелка. Ей кажется, что она слышит чье-то дыхание, но отчего-то не убегает, а, выныривает из воды и укутывается в полотно, двигаясь в ту сторону, пока не достигает высокой арки, за которой виднеется развивающаяся на ветру занавеска. В терме темно, поэтому Кэролайн кажется, что слух ее обманул, и она поспешно отступает назад, желая вернуться к купанию. — У тебя прекрасный голос, — девушка испуганно вскрикивает, тут же зажимая рот рукой, а по влажной коже ее пробегают мурашки. Сердце начинает биться быстрее, когда мысль задевает сознание, оставляя после себя выжженную пустыню: это был его голос. — Кто ты? — требовательно спрашивает Никлаус, и Кэролайн пугается и сердится еще больше. Их разделяет лишь тонкая ткань, и она жалеет, что у нее в руках нет кинжала, которым она могла бы оборвать его жизнь. Но в тоже время, это первый раз, когда она видит его после того, как прибыла в Лирнесс, и в этом есть что-то волнительное… И пугающее. — Ты явно не немая, — насмешливо продолжает он, даже не пытаясь обернуться и разглядеть ее сквозь завесу. — Так почему не отвечаешь? Кэролайн гордо вскидывает голову и приближается, сама не понимая, какая сила тянет ее вперед. Она скользит пальцами по шелку, чуть раздвигает ткань, и тут же отскакивает, внезапно понимая, что Никлаус полностью обнажен. Кожа у вождя варваров гладкая, а мышцы рельефные, как и под стать войну, но Кэролайн поспешно и со злостью отгоняет от себя постыдные мысли, с запозданием понимая, что она никогда не видела обнаженную мужчину. — Слишком пуглива для наложницы, — продолжает Никлаус с ощутимым пренебрежением. — А то бы уже разделась и присоединилась ко мне. — Вы лишаете женщин свободы и насмехаетесь над тем, что они отдают единственное, что принадлежит им, свое тело, в попытке обрести хоть какой-то вес? — внезапно резко отзывается Кэролайн, чувствуя, как щеки ее горят. — Не слишком ли это лицемерно, господин? Она тут же прикусывает язык и пятится назад, ненавидя себя за то, что боится. Боится его и гнева, который может на нее обрушиться. — Я уже давно не слышал, чтобы кто-то разговаривал со мной в таком тоне, — внезапно серьезно отзывается Никлаус. — И твои слова справедливы, пташка, но таков порядок этого мира. Ты же веришь в богов, верно? — Кэролайн прерывисто вздыхает и думает, что ей надо бежать, пока вождь мирмидонян не понял, кто ведет с ним беседы. — Я слышал, как ты пела гимн богу Аполлону. Вот его и его родичей стоит обвинять во всех несправедливостях. — Боги создали всех равными, — вспыхивает Кэролайн, неосознанно делая шаг вперед и чувствуя, как вода, стекающая с ее длинных волос, холодит кожу. — Да простит меня господин за дерзость, но войны делают из свободных людей рабов. Без войны не может быть государства, а без слуг - царя, но это не значит, что кто-то заслуживает пренебрежения и неуважения за жизнь, которую он не выбирал себе сам. Никлаус молчит несколько долгих секунд, а у Кэролайн бешено стучит сердце, потому что ей интересно, что он скажет дальше, что предпримет, как ответит. Внезапно все ее тревоги и страхи тонут в пучине этого странного ночного разговора между ними, безликими обитателями Лирнесского дворца. — Выбирать свой путь — привилегия, доступная лишь немногим, — тихо отзывается Никлаус, и в его голосе Кэролайн чудится горечь и ненависть. — А уважение нужно заслужить, а не требовать лишь за то, что твоя жизнь хуже, чем у других. Так кто ты, бойкая пташка? Кэролайн поджимает губы, понимая, что он не желает продолжать этот разговор, и неожиданно спокойно говорит: — Брисеида, так называл меня отец. — Красивое имя, — с явной улыбкой отвечает Никлаус. — Оно подходит тебе. И как ты оказалась здесь, Брисеида? Кэролайн на миг задумывается, понимая, что и так сказала ему слишком много, назвав имя, данное ей при рождении. Крестьянских детей так не называют, а вот дарданских царевен, утерянных в глубине гарема… — Мой отец некогда служил царю Минету, — быстро говорит она, боясь, что Никлаус учует фальшь в ее голосе. — Я выросла в этом дворце. — И каковы твои обязанности сейчас? — внезапно спрашивает он, чуть шевелясь, отчего Кэролайн испуганно отступает дальше в тень. — Я прибыла по просьбе одной из ключниц, когда ваша армия захватила Лирнесс, — отвечает она. — Жаль, — кажется, что Никлаус улыбается, и голос его звучит действительно разочаровано. — Отчего же, господин? — с желчью интересуется девушка, стараясь не замечать, что задает слишком много вопросов тому, кого несколько минут назад хотела ударить кинжалом в самое сердце. — Жалеете, что я не одна из рабынь, и вы остались без развлечения на ночь? Слова вылетают из ее рта раньше, чем Кэролайн успевает понять, что говорит слишком бойко для прислуги, пусть и свободной, но Никлаус смеется, и она почему-то тоже улыбается. — А тебе палец в рот не клади, Брисеида, — с некоторым восхищением отзывается он. — Но ты развлекла меня куда больше, чем любая из наложниц. Я жалею о том, что не видел тебя раньше. Хотя, возможно, это даже хорошо. По голосу твоему мне кажется, что ты юна и прекрасна, но кто знает, может быть у тебя лицо изуродовано оспинами, а на спине горб? Кэролайн откидывает голову назад и хохочет, оступается на скользком полу и смеется еще сильнее и громче, а на щеках ее вспыхивает здоровый румянец. Это неправильно, она возненавидит себя и будет корить до тех пор, пока на руках у нее не выступит каждая венка, но сейчас ей легко и хорошо с тем, кто лишил ее дома. И пусть хоть на мгновение, но она вспомнила, как раньше любила смеяться. — В таком случае, вы должны радоваться, что нас разделяет занавес, — ехидно отвечает она. — И что я не присоединилась к вашему купанию, как вы изначально надеялись. — Теперь я уверен, что ты красива, — внезапно серьезно отзывается Никлаус, и Кэролайн мгновенно стихает, прислушиваясь к его томному и хриплому голосу. — Твои боги не отдали бы столь дивный смех той, кто несовершенен внешне. Кэролайн чувствует, что щеки ее начинают гореть, а в сердце что-то колит, потому что она впервые слышит комплимент, звучащий так искренне. Ей много раз говорили, что она красива, но никто и никогда не называл ее таковой, не видя лица, а слыша лишь голос и мысли. — Господин слишком добр, — нехотя отзывается она. — Но возможно, это дар богов в утешение, а лицо мое действительно уродливо. — Если это правда, то одари и меня, — Никлаус не приказывает, но просит, и это так отличается от того, каким Кэролайн запомнила его на корабле, что внутри у нее все переворачивается. — Спой мне, Брисеида. — Это приказ, господин? — Кэролайн знает, что нет, но ей хочется, чтобы Никлаус подтвердил ее догадки. — Это просьба, — лукаво отвечает он, отдавая ей победу, как и пророчит ее имя. И Кэролайн крепче сжимает в руке полотно, кутаясь плотнее, и некстати думая, что она также обнажена, как и он, вспоминая то, что сумела рассмотреть, когда отодвинула нежный шелк. — Сменными хорами песнь начинают прекрасные Музы, божьи дары воспевают бессмертные голосом чудным, — напевает она, словно загипнотизированная глядя на силуэт Никлауса, на то, как он откидывает голову на мраморный борт, представляя, как он прикрывает глаза. — И терпеливую стойкость, с какою под властью бессмертных люди живут, — неумелые, с разумом скудным, не в силах средства от смерти найти и защиты от старости грустной. У Кэролайн в голове холодный ветер и обжигающее пламя, когда, будто громом пораженная, она замолкает и опускает голову, думая, что слишком увлеклась, слишком отпустила ниточку ненависти и мести, которую все эти месяцы держала в руках, как единственную связь с прошлой жизнью. — Простите, господин, но мне пора, — торопливо заявляет она. — Уже поздно. Не дожидаясь разрешения Никлауса и боясь, что он прикажет ей остаться, и она не сможет ослушаться, Кэролайн кидается к выходу, но, услышав его голос, снова прирастает к полу и чуть оборачивается, почти задыхаясь от вида того, как Никлаус встает из ванны. Контуры его тела напоминают ей о статуях, созданных великим скульпторами, которые она видела в Афинах, и ей мгновенно становится жарко, хоть жрица девственной богини и не может понять, что за узел завязывается внизу живота, заставляя ее бедра непроизвольно сжаться. — Ты придешь завтра, Брисеида? — тихо спрашивает Никлаус, не оборачиваясь, будто знает, что она наблюдает за ним. Девушка молчит, потому что ее язык присох у небу, и она не в силах отвести глаз от его широких плеч и мужественной спины, а внутри у нее загорается какой-то огонь, требующий сказать «да». — Я буду ждать тебя здесь, — в голосе Никлауса звучит решимость и знакомая ей сталь непримиримого вождя, который всегда получает то, что хочет. — В тот же час. Кэролайн бежит по пустынным коридорам так быстро, будто Никлаус гонится за ней, но в действительности ее сопровождают лишь его голос да тень, оставленные далеко позади, но не желающие стираться из памяти. Она без сил падает на кровать, то улыбается, то хмурится и сжимает руки в кулаки, а потом забывается беспокойным сном, бесконечно думая лишь об одном: что останется от нее, если она перестанет ненавидеть Никлауса? — Тебе следует помнить, кто он, — шепчет она, проваливаясь в забытье. — Никогда не забывай, что он сделал.