Actions Speak Louder Than Words

Юнги переехал в этот город четыре года назад. Комфорт железных дорог и квартиры, расположенной на последнем этаже с выходом на крышу, был наибольшим, что он мог назвать домом, или скорее наибольшее из всего, что он мог себе позволить в этом дорогом городе. При себе он имел только запасную мелочь в кармане и несколько десятитысячных купюр вон в кошельке, — единственной ценной вещью, которой он обладал безгранично, было лишь стремление к успеху и поиску музыки. Мокрый асфальт и скользкий бетон, по которым он иногда шел поздно ночью, дождливое осеннее небо и утренний холод всегда вызывали на его лице ностальгическую улыбку, даже если до этого он совсем не спал. Его называли ночной совой, но он был не согласен — потому что как кто-то может быть ночной совой, если он вообще не спит? Он ужасно обращался со своим телом. Через силу накачивал себя кофе независимо от времени суток, изнашивал свой организм до того, что его глаза наливались кроваво-красным цветом, но несмотря ни на что все еще продолжал улыбаться своей раздраженной ухмылкой, когда очередной прохожий мельком пробегался взглядом по его лицу. В конце концов, разве Сеул это не просто город, заполненный толпой мечтателей? Но большой частью его жизни так же был Чимин. Младший всегда находил способы навещать его на нерегулярной основе, независимо от того, был ли он вообще приглашен. Их отношения не были здоровыми, но для Юнги Чимин был самым здоровым из всего, что он знал. И он всегда закрывал на это глаза, пока Чимин был рядом, потому что ужасно боялся потерять его. Токсичные отношения подразумевали сигаретные окурки, украшающие террасу, секс на диванных подушках, смешанный с пылью и лунным светом, разлитым поверх обивки. Это означало поцелуи, утопленные в несвежем запахе пива и зубной пасты со вкусом корицы на пухлых губах. И то, как сильно Юнги любил тянуть чужие пряди волос, пахнувшие потом и шампунем с ароматом кокосового молока. Токсичность подразумевала комфорт; и в этом одиноком, большом городе это было всем, что Юнги знал для выживания в пустоши бетонных джунглей.

————

Среди мутно-серых туч разыгралась сильная гроза, капли чернили влажный тротуар в размере мелких монет, ударяя по поверхности всего, до чего они могли дотянуться и запятнать. Уличные фонари гудели уродливым желтым цветом, отбрасывающим тусклую тень на лицо Чимина и отражавшимся на его ресницах. Но даже в такие моменты Юнги считал Чимина самым красивым из всех. Юнги различает легкое постукивание дождя, словно постоянный барабанный бой против пульсации его собственного сердцебиения. Они сидели в тишине на протяжении долгого времени, слишком боясь двинуться и разрушить обволакивающую атмосферу комфорта. К тому же, они видели друг друга первый раз за эти три месяца — Юнги не мог больше противостоять самому себе; он нуждался в Чимине, почти так же, как Чимин хотел Юнги — и воспоминания затопляли их сквозь жилые этажи, как безмолвный фильм, переливающийся через края стен. Слабый взмах век и тихое дыхание — всё, что нужно Юнги для ответа. Его сигарета все еще догорает в пепельнице, будучи покинутой своим владельцем, пока пепел осыпается на дно черным акрилом. Юнги движется медленно, его руки находят намеченные скулы и его губы обрушиваются, словно вода, поверх насыщенно-розового оттенка. Он прижимается к Чимину сильнее, их губы находят влажный простор во рту друг друга, и они движутся в унисон под вкус пепла и дыма, корицы и несвежего дыхания. Рука на шее прямо у затылка и укус зубов напротив приоткрывшихся губ — еще чуть дольше, чуть сильнее — и Юнги умелыми движениями находит то нужное прикосновение напротив трения чужих джинсов. Это чувство, к которому привык и сам Юнги. Звук расстегивающейся ширинки и то, как его язык наливается свинцом рядом с Чимином, надавливая и проводя сверху вниз по мышце — рутина, которую он знал слишком хорошо. Ничто не сравнится с чувством эйфории, когда он блаженно ловит звуки, издаваемые Чимином; даже самая лучшая и сильная травка на свете не может сравниться со вкусом его соленой кожи. Словно игра на арфе, словно оркестр, подбирающий ритм к первой части «Лунной сонаты» Бетховена. Прекрасная музыка, резонирующая печалью и ядом, но остающаяся молчаливо красивой для любого слушателя. Но потом они выпутываются из клубка своих конечностей. Юнги вытирает рот тыльной стороной ладони, пот Чимина все еще чувствуется на его языке в сладко-горьком послевкусии, напоминая лучшую амброзию. Чимин застегивает свои брюки; его руки всё еще подрагивают в прошедшем приступе удовольствия и затем: — Я должен идти, — говорит Чимин — всегда говорит — его растрепанные волосы колышутся на голове почти комично, — Уже поздно и я не хочу упустить последнюю электричку. — Станция метро буквально в квартале отсюда, останься на кофе, — отвечает Юнги, откидывая руки за голову и дотрагиваясь вялыми конечностями до спинки дивана. Он бросает взгляд на часы и задается вопросом: почему Чимин всегда хочет уйти, даже когда последняя электричка отправляется лишь в 11:59, а сейчас всего 10:40? Чимин же всегда не понимал, почему Юнги предлагал ему остаться на кофе, когда ночное небо бушевало проливным дождем, и ночь просачивалась через трещины в стенах квартиры. Кофе не предназначен для поздних вечеров — или же любители кофе не предназначены для Чимина, он всегда больше предпочитал чай — кофе подходит только для раннего утра. — На улице ливень, на станции могут произойти какие-то изменения, — Чимин стоит на своем до конца, откидывая свои волосы назад, как он всегда это делал, посасывая нижнюю губу в тихом отчаянии. Юнги замечает — и больше не пытается его остановить. — Хорошо, — сказал бы он, поднимаясь с дивана и обдумав свои действия раза три, перед тем как обнять Чимина; но прежде чем его пальцы были способны дотронуться до теплой кожи, Чимин был уже за дверью. Юнги старается не думать об этом: может быть, таковы современные пары в наши дни. Даже если боль, сотрясающая его тело, ощущается как заточенные ножи, впившиеся в онемевшие чувства.

————

Чимин никогда не говорил, что они состояли в романтических отношениях. Он всегда был рядом для быстрого перепиха и никогда не думал об этом, как о занятии любовью. Так что, когда Юнги начинает кричать что-то насчет «отношений» и «это не то, как ведут себя настоящие пары», Чимин решает развеять недопонимание в ту же секунду, как слова вылетают изо рта Юнги, потому что он никогда не думал об этом в таком ключе. — Мы не пара. Юнги прерывается в своих возмущенных речах, его челюсть стучит из-за внезапной остановки, и он облизывает губы. — Что? — спрашивает он, чувствуя сухость во рту, и без остановки пытается смочить ее, сглатывая обиду, что начала прорезаться внутри горла. Но это ощущается, как попытка проглотить мяч для гольфа. — Что значит мы не пара? — Я никогда не говорил, что мы были чем-то "большим, чем просто друзьями", — медленно выдыхает Чимин, показывая пальцами кавычки в воздухе, и опускает взгляд, решив скорее разглядывать свои ноги, чем смотреть Юнги в глаза, темнеющие от проступающего заблуждения, – Я думал, мы были просто друзьями с привилегиями, Юнги. Черт, мы видимся слишком часто. Тишина. Она заполняет комнату тяжелым молчанием, поглощая их обоих в клетку из ее собственных крыльев. Чимин шаркает своими ногами, размышляя о том, во что он себя втянул, и глубоко вздыхает. Юнги захлопывает челюсть — знакомый стук проносится резким щелчком — и прикрывает глаза размером с двойной мяч для гольфа. — Мне жаль, если я заставил тебя думать, что мы были чем-то большим, — наконец говорит Чимин, осторожно подходя к Юнги и начиная выискивать что-то в своем кармане. Юнги уже знает, что это, и слышит лязг металла, танцующего рядом с карманом джинсов Чимина. Он наблюдает мрачным взглядом, как Чимин кладет свои ключи на журнальный столик и присаживается на диван, словно хочет, чтобы Юнги последовал за ним. И Юнги следует. То, что происходит дальше, было так очевидно, но всё же непредсказуемо, потому что в этот раз Юнги не думает об этом, как о занятии любовью. Он обхватывает своими руками тело Чимина: его пот теперь кажется менее сладким, воздух над головой, заполненный красивыми изображениями лица Чимина, превратился во что-то, смутно отдающее тоской — если бы он только мог быть с Чимином вот так всегда. Издаваемые Чимином звуки больше не кажутся такими крышесносными, вместо этого давая Юнги возможность наслаждаться ими лишь как слушателю, но не как создателю, творцу. Кончики его пальцев подбирают тональности, перемещают дорожки, зажимают кнопки запуска, повтора, паузы и остановки, но он никогда не был в состоянии сменить сломанный компактный диск. — Ты трахаешь меня так хорошо, — шепчет Чимин, смешивая их горячее дыхание между собой, — боже, ты трахаешь меня так хорошо. И в этот момент Юнги осознает: это всё, что он значил для младшего. Хороший секс, достаточно хороший, чтобы возвращаться обратно на террасу, заполненную сигаретными окурками и лунным светом, пронзающим диванные подушки. Достаточно хороший, чтобы вдыхать запах Юнги, треснутый и печальный, но недостаточно хороший, чтобы остаться надолго. Недостаточно хороший, чтобы изменить друг друга, чтобы превратить печаль в счастье, а трещины в идеально ровную поверхность. Он не был достаточно хорош для Чимина, и эти слова прозвучали так громко и четко. — Да, — Юнги отвечает стоном, звучащим до жути реально, словно он действительно имел это в виду, — да, я знаю, — признается он с закрытыми глазами, и проталкивает свой член глубже в Чимина. — Но это лишь потому, что ты позволяешь мне это делать. Чимин кончает — продирающийся под кости Юнги звук, словно приливные волны, разбивающиеся о скалы. Гармония сладкого и мягко-бархатистого, сцепленные вокруг его талии ноги — и Юнги вскоре кончает следом, прогоняя по телу ощущение онемевших конечностей. Вздохи превращаются в тяжелое дыхание, и затем выравниваются под слабое жужжание выключающегося кофейника, оставленного нетронутым двумя телами, трахающимися, но не занимающимися любовью, как Юнги думал раньше. — Мне грустно оттого, что мы должны расстаться таким образом, — говорит младший, делая глубокий вдох, перед тем как сесть влажными бедрами на колени Юнги. — Я не хочу прощаться с тобой вот так. «Тогда не делай этого и останься со мной», – хочет сказать Юнги, но вместо этого лишь поджигает сигарету, стискивая одной рукой голую задницу Чимина, и кивает головой, произнося: — Да, это отстойно, но я понимаю. Он наблюдает, как парень усаживается к нему на колени и прижимается сильнее, будучи все еще возбужденным – и Юнги лишь слегка интересуется: был ли это просто секс или нечто большее – с глазами, спрашивающими, на самом ли деле Юнги понимает всю ситуацию, но Юнги ничего не говорит, лишь предлагая Чимину сигарету с его губ, выпуская дым на изящную тусклую кожу со вздохом, вырвавшимся из его рта. Чимин выпивает всё, вдыхая и выдыхая запах табака и спермы, всё ещё чувствовавшийся на его языке. — Ес-если хочешь, — предлагает парень, и Юнги закатывает свои глаза, чтобы посмотреть на него сквозь ресницы, — то нам не нужно прекращать. — Нужно, — нет, если ты скажешь, что правда хочешь меня. — Я не думаю, что это правильно продолжать заниматься этим, иначе один из нас может влюбиться, Чимин. — Но ты уже, — говорит Чимин, скользя по поверхности мягкого живота Юнги своим твердеющим членом, который тот берет в свою ладонь, лениво надрачивая вверх и вниз, пока Чимин не возвращается к надорванному шепоту, — т-ты — ах, уже думал, что это было что-то большее, чем просто секс. Юнги игнорирует то, как сильно это ранит. — Я просто запутался, — он дергает своим запястьем, в очередной раз затягиваясь сигаретой и выдыхая дым, перед тем как оттряхнуть ее над пепельницей, — но я понимаю сейчас. — Он заканчивает, проводя большим пальцем по уретре на члене Чимина, перед тем как погрузить кончик пальца себе в рот и слизать остатки спермы. — Тогда почему мы должны останавливаться? Блять, ты выглядишь так потрясающе делая это. «Потому что если мы не остановимся, я не знаю, смогу ли я когда-нибудь отпустить тебя». Юнги ничего не говорит в ответ. Вместо этого он трахает Чимина еще один раз, перед тем как открыть дверь своей квартиры, и наблюдает, как рубашка парня шелестит на ветру.

————

— Что произошло? — спрашивает Намджун, сигарета свисает с его губ, пока он смотрит на Юнги, — Я думал, что у вас все было в порядке? Юнги сидит, — его руки покоятся на бетонном выступе террасы — рассматривая Сеульскую башню, огни которой вспыхивают синим и позже загораются красным, превращаясь в световое шоу, наполненное всеми цветами радуги. Обычно он наблюдал за этими мигающими вспышками света с крыши своей квартиры вместе с Чимином, но после того инцидента он не видел Чимина уже больше трех недель. Он полагает, это было к лучшему, но зимний ветер, пронзающий сквозную дыру в его груди, заявлял ему другое. — Я не знаю, — бормоча отвечает Юнги, порыв ветра заглушает его голос, и он сгибает свое тело ближе к выступу — мурашки пробегают по его спине — подперев подбородок рукой и переместив свой взгляд на Намджуна, сидящего на диване — на том самом, что он нашел несколько месяцев назад у железной дороги. — Он сказал, что это был просто секс, не включавший в себя чувств и прочего дерьма. Намджун поджигает свою сигарету, пряча одну ногу под шатающийся обеденный стол, и второй подпирает диван, поставив на нее локоть. — И как ты себя чувствуешь? Юнги думает, что это глупый вопрос, но он все равно отвечает: — Дерьмово, если честно. Но я также понимаю, из чего он исходил. — Юнги вздыхает, разворачиваясь спиной к выступу, чтобы у него была возможность лучше рассмотреть лицо Намджуна. — Мы никогда не говорили, кем мы были друг для друга. И для меня было глупо думать, что мы на самом деле состояли в отношениях, включавших в себя не только секс. — То есть я могу рассказать тебе, что я видел его на днях… — откликается Намджун, стряхивая пепел в большую жестяную банку из-под кофе, заполненную песком, — с кое-кем. С кем, предположительно, он был на свидании. — Мы его знаем? — Юнги спрашивает слишком быстро, тело содрогается от мысли увидеть Чимина, держащимся за руку с другим мужчиной — не то чтобы они сами делали что-то похожее. Обычно они просто встречались в квартире Юнги. Намджун молчит некоторое время, внимательно сканируя взглядом выражение лица Юнги, перед тем как покачать головой: — Нет, не думаю. Он никогда не был в компании наших друзей до этого, так что я полагаю, он просто кто-то, кого Чимин мог встретить в школе или на работе. Хотя он красив — высокий. — То, что он красивый и высокого роста ещё не значит, что он хорош для Чимина. — А ты хорош? Юнги замирает на месте, пальцы, тянувшиеся к карману за пачкой сигарет, дергаются из-за внезапного обидного вопроса, который, как он надеялся, никто ему никогда не задаст, но предоставьте это его лучшему другу, выкрикнувшему слова прямо ему в лицо. Его горло начинает внезапно болеть, фантомные слезы уже спустились вниз по пищеводу, перед тем как начать жечь, словно кислота, в груди – быстрый разряд электричества проходит сквозь его онемевшие, как у марионетки, конечности, пока он размышляет над ответом. Намджун даже не моргает, когда видит, что Юнги словно язык проглотил, вместо этого он, усмехаясь, снова затягивается сигаретой; брови изгибаются в любопытстве, пока он терпеливо ждет ответа. И Юнги начинает размышлять— Он лезет в карман, нащупывая бледными пальцами сигарету, перед тем как поместить ее меж губ; появление внезапного желания выкурить целую пачку в одно мгновение отвечает за него на все вопросы. Слова звучат в его голове так громко, но он продолжает медленно выдыхать дым, затягивая сигаретный яд в легкие, и переводит свой взгляд с лица Намджуна на пол террасы — на треснувший цемент с насмешливым разъебанным дешевым ковром, покрытым пеплом и разводами от когда-то пролитой выпивки. —Он хорошо трахает Чимина, как младший и сказал в ту ночь. Он хорошо знает все эрогенные точки на теле Чимина — та, что за ухом, вызывающая резкий выдох и стоны Чимина. Или та, что в самом низу его живота над прозрачной дорожкой волос. Он знает, как заставить Чимина стонать, умоляя продолжить, прося Юнги замедлиться, ускориться и втрахивать его сильнее, быстрее — всё, что кажется таким важным в те моменты, когда они снимают одежду и тяжело дышат сквозь оргазм. Но совсем неважное сейчас, когда Юнги на самом деле не делал ничего из этого. Он хорош в попытках убедить Чимина остаться на кофе (разумеется, он знал, что Чимин пил только чай) и замечателен в попытках сдержать обиду, когда Чимин всегда отвечал: «нет, хён, я не хочу пропустить последнюю электричку». Юнги чёртовски хорош в том, чтобы открывать дверь своей квартиры, выпрашивая губами быстрый поцелуй из уст младшего до того, как Чимин уйдет; но разочарование, всегда появлявшееся сразу после этого, заставляло его понимать: он делал это только для того, чтобы не расстраивать Чимина. Он хорош в наблюдении за Чимином, поворачивающимся к нему спиной; говоря вкратце, он настолько хорош в этом, что уже сбился со счёта — все это давно перестало ощущаться, как в первый раз. Но Юнги не знает, правильно ли это, потому что теперь каждый чёртов раз, когда Чимин уходит, он чувствует себя беспомощным. Он делает еще одну затяжку, запрокинув голову назад против ветра и желая, чтобы он мог увидеть звезды отсюда, но огни ночного Сеула слишком яркие, поглощающие, и весь романтизм идеи, заключавшейся в распарывании своего сердца и поиске ответа на вопрос "хорош ли он для Чимина?" и "я, блять, самый лучший для Чимина, самый лучший из всех", улетучивается. Сеул принадлежит не разбитым сердцам, а лишь тем, кто был достаточно смел, чтобы лишиться души навсегда. Так что Юнги закрывает свои глаза и давится тихим смешком, звучащим, как передышка от едких мыслей, и разносящимся по ветру, словно ударяющая правда за скрытым звуком, Намджуну в уши — Я, блять, разбит и чертовски напуган этим чувством. И он откидывает окурок своей сигареты в сторону, позволяя ему догорать на ветру, прежде чем потухнуть, упав на дешевый ковер террасы. Он поднимает голову с разъедающей улыбкой, совсем не выглядящей приятно на фоне его лица, и впивается взглядом Намджуну в глаза: – Полагаю, что нет. Я, блять, самый худший для него, Намджун. Прошло шесть недель после того случая, когда Юнги видит Чимина снова. Но в этот раз не внутри своей квартиры и не трахая Чимина, пока тот не начнет его умолять. Это случается, когда Чимин пребывает на свидании с ранее упомянутым высоким парнем, который, возможно, хорош для Чимина — как и сказал Намджун. И Юнги находит почти забавным, насколько Намджун был прав, потому что незнакомец был чертовски красив и выглядел так правильно рядом с Чимином. На протяжении нескольких недель Юнги старался из-за всех сил не уделять внимания своим мыслям об очевидно разрушенных «отношениях», которые были у него когда-то с Чимином, но он бы соврал, если бы сказал, что он не думает о мальчишке почти всё свободное время. Сейчас Чимин выглядит таким красивым с новой прической, подчеркивающей его округлые пухлые щеки, на которых виднеется легкий румянец от холода, превращающий его оливковую кожу в светло-розовую. И это ранит еще сильнее, когда Юнги замечает, что Чимин носит тот аутфит, который так нравился Юнги. Худи, сочетающаяся с той, которую Юнги хранил в своем шкафу — та самая, которую Юнги однажды купил ему. Это, блять, так забавно, видеть парня, которого он, возможно, «любил», носящим подаренную им одежду для другого парня, не Юнги; он делает большой глоток кофе, когда пришедшая мысль оставляет кислый привкус во рту, и слегка морщится, позволяя кипятку обжигать язык. Он не собирался продолжать сидеть здесь дольше, чем потребуется, чтобы допить напиток, но сейчас у него есть оправдание, потому что какого черта Чимин пошел на свидание в кафе, так близко расположенное к его дому? Это было из-за того, что он действительно почти ничего не значил для младшего? Юнги даже не пытается спрятать свою обиду, и хмурый взгляд омрачает его лицо, отражаясь на сомкнутых губах. И в эту минуту Чимин разворачивается. Растрепанные темные пряди волос колышутся из-за резкого движения головой, повернувшейся, чтобы отыскать пустой столик. Юнги наблюдает, как вначале он не видит его, пробегаясь взглядом по каждому столику, прежде чем улыбнуться, замечая свободное место прямо напротив с тем, за которым сидит Юнги, и затем Чимин оборачивается, удивленный взгляд превращается во вспышку страха и паники. Они встречаются глазами, и Юнги все еще морщит губы. Юнги поднимает стаканчик с кофе в знак приветствия, в то время как накатывающая волна боли разливается в груди. Чимин игнорирует приветствие, вместо этого разворачивая голову обратно, перед тем как похлопать по плечу пришедшего с ним парня, привлекая внимание. Юнги смотрит, как Чимин шепчет что-то ему на ухо — вероятно, что-то насчет того, чтобы уйти отсюда. Но Юнги, блять, не собирается смотреть, как Чимин поворачивается к нему спиной снова. Вместо этого он встает со своего места, допивая последний глоток горького кофе, безвкусно скользящего по его языку, и подходит к кассе. Когда он проходит прямо мимо Чимина, их локти слегка сталкиваются друг с другом, и он не упускает тихий вздох, слетевший с губ Чимина. — Спасибо, — Юнги обращается к работнице кофейни, передавая чашку девушке и низко кланяясь, — я уже ухожу. Он разворачивается, быстро встречаясь глазами с Чимином и двигаясь взглядом к высокому парню напротив – типичному смазливому пареньку. Он переводит свой взгляд обратно к Чимину; ухмылка на его губах горчит, когда Чимин внезапно берет стоящего рядом парня за руку, сжимая пальцы и переплетая их между собой — глаза Юнги успевают уловить это движение. — Очаровательно, — бормочет Юнги, перед тем как выйти за дверь. Он почти сходит с ума, когда громкий смех Чимина разносится из-за его спины; то высокое пронзительное хихиканье, которое, Юнги желал, было бы предназначено для него и только для него одного. Он поднимает руки, проводя пальцами по волосам, прежде чем со всей силы схватиться за них, и тянет до тех пор, пока кожа головы не начинает жечь, потому что смех Чимина, разъедающий кожу, создает странное ощущение покалывания в уголках глаз. Он бьет кирпичную стену кофейни — с такой силой, что кажется, будто костяшки его пальцев треснули, встретившись с твердой поверхностью, — как раз вовремя, чтобы это увидел Чимин. Но в этот раз уже Юнги поворачивается к нему спиной с крепко стиснутыми пальцами, позволяя крови стекать по его коже и капать на асфальт. Он не застает реакцию Чимина.

————

— Чувак, я тебе говорю, — пищит Хосок, ударяясь с Юнги бутылками пива, и старший морщится из-за расплескавшейся вокруг жидкости, — отправь свою чертову демо-запись в компанию, где я работаю. — Ты работаешь в танцевальной компании, Хосок. Хосок трясет своей головой, пьяный диалект Чолла тяжелеет на его языке, когда он выдыхает ближе к лицу Юнги: — Нет, нет. Нам нужны продюсеры, и ты подходишь для этой работы! Намджун кивает головой, соглашаясь, прежде чем сделать глоток пива, подкидывая еще больше дров в костер, что они разожгли на террасе. — Ты должен попробовать. Не ради этого ли ты приехал в Сеул? — Да, но у меня нет никакого опыта работы в компании. Я имею в виду, вообще, — отвечает Юнги, — я просто страдаю хуйней в одиночестве. — Это неважно, хён. Ты делаешь классные треки, — уговаривает Хосок, откидывая свою голову на плечо Юнги. — Воплоти свою мечту в реальность, ты не умрешь, если хотя бы попытаешься. Следующим отвечает Чонгук с набитым острой курицей ртом, соус стекает по его губам, когда он произносит трудноразличимое: — Да, хён. Ты мог бы стать успешным, учитывая всю хуйню, что ты нам показывал. — Следи за своим языком, — говорит Юнги, — и вытри свой рот. Ты обслюнявишь китайской едой всю мою террасу. За этим следует громкий пьяный смех Хосока и Чонгука, потрескивание дров в костре и звуки плейлиста Намджуна, раздающегося из динамиков радио. Всё это потопляет шум открывающейся двери, оставленной незапертой, и чьих-то шагов, проходящих мимо гостиной к другой двери, ведущей на открытую террасу. Юнги не слышит ничего, кроме дыхания Хосока на своих ключицах; мысли носятся в его голове, уговаривая принять предложение и отправить свои демо-записи. И лишь Чонгук первым обращает внимание на недавно вошедшего парня, неловко стоявшего за ними. — Эм, хён, — тянет младший, своим подбородком указывая на Чимина, — у нас гость. Они все знали о ситуации, в которой находились Юнги и Чимин — кроме того факта, что рука Юнги была забинтована из-за его необдуманного удара о кирпичную стену, когда он встретил Чимина на свидании в тот раз. Но кого он пытался обмануть, они все, вероятно, догадывались. Особенно сейчас, когда воздух вокруг них сгустился, и Чимин неловко топтался в ожидании. — Почему ты здесь? — наконец говорит Юнги, прижимаясь щекой ближе к затылку Хосока, прежде чем сделать еще один глоток пива. — Как ты вообще вошел? Взгляд Чимина скользит по забинтованным пальцам Юнги. — Я-я хотел поговорить, — произносит он, — и дверь была не заперта. — Уходи, — выплевывает Юнги, даже не давая Чимину шанса. На такое заявление Хосок присвистывает, заставляя Чонгука подавиться своей едой, и после расплывается в улыбке. Намджун слегка ударяет их ногой по коленям, прежде чем встать с места и отсоединить свой телефон. — Идемте, — говорит он, дергая Чонгука за ворот его свитера, когда младший протестует. — Я сказал, идемте. — Ладно, ладно, уже иду. Юнги наблюдает за тем, как они собирают свои вещи; слова протеста о том, что им не нужно уходить, почти слетают с его губ, но когда Чимин резко двигается со своего места, падая на диванные подушки, Юнги вдруг находит все невысказанные слова, застрявшие на его языке. — Увидимся, хён! — громко произносит Хосок, аккуратно захлопывая входную дверь и оставляя Юнги и Чимина наедине. Несмотря на то что костер все еще потрескивает древесиной, тишина захватывает их тела. Юнги замечает, что его сердцебиение ускоряется еще с того момента, как ушли друзья; внезапное желание прижаться своими губами к коже Чимина проскальзывает совершенно неожиданно, но он напоминает себе, что Чимин никогда не чувствовал того же. — Почему ты здесь? — наконец снова спрашивает Юнги, избегая взгляда Чимина. — Зачем ты ударил по той стене? Юнги смеется, отставляя пиво подальше на стол, и трясет головой: — Я здесь не для допроса, — говорит он, — ты пришел сюда для чего-то, и я хочу узнать, для чего. — Я просто скучал по тебе, — отвечает Чимин, — и я хотел узнать, как у тебя дела. Гнев вспыхивает на коже Юнги, обжигая сильнее, чем огонь меж их тел. — Это, блять, пиздецки тупо, — шипит он, — ты скучал по мне? Почему? Потому что твой маленький дружок не мог трахнуть тебя так же, как я? — он окончательно поворачивает голову, замечая, как Чимин опускает свои глаза. Он не хотел звучать грубо — потому что если уж на то пошло, Юнги никогда на самом деле не думал так о Чимине, но гнев был настолько силен, что он не мог сдержать язык за зубами. — Его зовут Джебом, — отвечает Чимин, сжимая и разжимая свои ладони, когда Юнги буравит взглядом щеки младшего, — и он хороший парень. «Но он не я», — хочет сказать Юнги. — Ты пришел сюда, чтобы рассказать мне, как прошло твое свидание? — Я думал, мы друзья. — Ты должен был подумать об этом дважды, прежде чем ты решил разбить мое грёбаное сердце. Чимин вскидывает голову, глаза смотрят с удивлением, когда голос Юнги неожиданно ломается. — Ч-что? — Да, —рычит Юнги, — ты разбил мое сердце, Чимин. Ты заставил меня поверить, что мы находились в отношениях в течение целого, блять, года, и теперь ты удивлен, хотя сам сказал мне, что мы были ничем, лишь просто трахающимися приятелями? — он пинает стол; звук разбивающихся бутылок пива и стаканов создают ужасную какофонию, и он игнорирует то, как Чимин морщится, как жидкость разливается, капая со стола и покрывая пол пенящимися лужами. — Ты знаешь, что я чувствовал, Чимин? Младший ничего не отвечает; его глаза все еще впиваются в ладони, предпочитая их лицу Юнги, и каким-то образом это еще сильнее злит Юнги. —Я чувствовал, словно мой мир развалился на части, Чимин, — уже тише произносит Юнги; невысказанный гнев кипит изнутри в изнеможении, — Словно время остановилось. Словно я не мог больше дышать. Я чувствовал себя ужасно, когда ты сказал мне всё это дерьмо. — Он встает, зажмурив глаза в неконтролируемом приступе злости и раздражения, прежде чем ударить ладонью по своей груди, не отрывая взгляда от младшего. — Я чувствовал себя так, словно ты, блять, ударил меня прямо в сердце, прежде чем сказать, что всё, чем мы являлись, было грёбаной ложью. Имитацией отношений. Юнги выдыхает, закрывая глаза, когда они внезапно начинают неприятно жечь и слезиться. Он не будет плакать, он, блять, никогда больше не будет плакать из-за кого-то, кто не волновался о нём хотя бы вполовину того, насколько делал это он. — Ты сломал меня, — он шепчет, снова медленно открывая свои глаза и кивая головой; слова выжигали удушающий ритм на его сердце. — Ты, блять, уничтожил меня. Теперь всё казалось таким неправильным: высоко воздвинутые Юнги стены наконец рухнули, его мосты и отходные пути сгорели — всё, что он выстроил, как защиту, сейчас развалилось и осыпалось ему под ноги, когда взгляд Чимина изменился — у младшего не было никакой причины для слез, никакой грёбаной причины, потому что именно он был тем, кто всё это начал. Но очевидные дорожки слез, стекающие по красивым щекам Чимина, были настоящими, и Юнги понадобилась вся его выдержка, чтобы не подойти и не начать утешать младшего; ему понадобилось всё, что у него было, для того чтобы произнести следующие слова: — Убирайся с моих глаз. — Я порвал с ним, — заявляет Юнги в трубку телефона, закатывая свои глаза к потолку и пытаясь заставить звучать свой голос как можно более равнодушно, — Я сказал ему убираться. Мы ничем больше не занимались. Голос Намджуна трещит и пропадает — телефонная связь всегда ловила плохо в том месте, где жил Юнги, — но когда младший наконец говорит, слова вылетают из динамиков намного четче: — Я тебе не верю. — Нет, серьезно, мы не— — Я не про это, — перебивает его Намджун, заставляя Юнги выдохнуть в ожидании. — Я про ту часть, где ты заявил, что «порвал с ним», — объясняет он. — Я так хорошо тебя знаю, хён, и если бы… если бы сейчас Чимин заявился к тебе в квартиру, ты бы впустил его — и ты бы сделал это просто потому, что не способен полностью отпустить его. — Да что ты, блять, вообще знаешь? — шипит Юнги, прикрывая глаза рукой, когда раздражающая правда ударяет по его нервам. — Ты ничего не знаешь об отношениях, которые у нас были, Намджун. Намджун смеется, и этот звук раздражает Юнги еще больше: — Я знаю и видел достаточно, чтобы понять, что вы оба просто валяете дурака. По большей части, Чимин, — он тихо охает, на заднем фоне раздается скрип кровати — Сокджин похоже только что кончил, и раздавшийся тихий стон определенно был тому подтверждением. — Но он однажды вернется, хён. Поверь мне. То, как он смотрит на тебя, не может быть просто какой-то извращенной любовью к твоему члену. — Ну, я не собираюсь ждать, пока он вернется, — говорит Юнги, отодвигая свой телефон подальше, когда Сокджин начинает стонать сильнее, — вы что серьезно занимаетесь сексом, пока я рассказываю тебе про свою разрушенную личную жизнь? Намджун слегка смеется. — Эй, мне тоже приходилось сталкиваться с твоими загонами, — парирует он, — но ты не обязан ждать, пока он вернется. Это просто произойдет. И я знаю, что ты примешь его обратно несмотря ни на что из-за того, о чем я сказал тебе раньше. — Ладно, приятель, я устал от твоей болтовни, — ворчит Юнги, нажимая кнопку сброса звонка до того, как он мог бы услышать ответ младшего — или стоны Сокджина, которые становились все более громкими с каждой секундой. Но на самом деле он сбрасывает звонок, надеясь, что ему не придется выслушивать горькую правду из уст Намджуна. Вот доказательство того, как прав был Намджун, насколько хорошо он всё знал: Прошла целая неделя, когда Чимин снова неожиданно появляется на той же самой нерегулярной основе, как делал это всегда. И Юнги поступает так глупо, позволяя ему войти, надеясь, что, возможно, в этот раз всё будет по-другому; но, вероятно, он поступает так еще и потому, что его кости болезненно изнывают, желая испробовать вкус кожи Чимина на своем языке. Это так привычно для Юнги наблюдать за младшим со стороны; растущее желание расползается по кончикам его пальцев, когда он открывает дверь и смотрит, как Чимин заходит, ведя себя так, словно он здесь живет. Словно комфорт этой квартиры принадлежал ему настолько же, насколько он принадлежал Юнги. Они не говорят ни слова; их глаза уже рассказали о том, что сейчас должно произойти. Они погрязают в привычной рутине. В той самой, где Юнги перебинтовывает свое сердце, держа его подальше от зоны досягаемости Чимина, и отрывается руками от спинки дивана, ухватываясь ими за ноги Чимина. Им не нужны слова, когда вздохи Чимина заполняют воздух — сбитое дыхание, звучащее так мелодично для ушей Юнги, — и напоминают ему о том, как чертовски сильно он скучал по этому. Это подобие запутанных отношений, оставляющих только глубокие раны в его груди каждый раз, когда он касается своими руками тела Чимина, все еще неспособное заполнить пустоту, разрастающуюся внутри его грудной клетки до самого позвоночника. Потому что это не было реальным, эта искусственная любовь, которую он получал от Чимина, когда они трахались, не была настоящей — всего лишь сдерживаемое сексуальное влечение, их гормоны, сходящие с ума, потому что они трахали друг друга так потрясающе. Это не было реальным. Но какого черта это ощущалось так реально, когда Юнги расстегивал джинсы Чимина. Это ощущалось так чертовски реально, когда Юнги пробегался ладонью по боксерам Чимина; твердеющий член младшего уже вызывал ненасытную жажду внутри его рта. Сладкий мускусный запах пота, лунный свет, проникающий через щели в окне, заставляли его сердце ускорять ритм, и он вылизывал внутреннюю сторону бедер Чимина, наблюдая за сжатием мышц с каждым прикосновением языка. Это доводит его до полного безумия, и он стонет, зарываясь лицом в оливковую кожу Чимина, потому что младший выглядел слишком прекрасно, находясь в таком положении, захватывая дыхание в своей невинной красоте. Словно ноющая печаль, без остатка заполняющая и текущая по его венам, была уже не так важна, ведь Чимин наконец-то был здесь. Предоставленный ему, словно самый лучший подарок в мире, о котором он когда-либо мог мечтать; как будто бы его настоящая причина переезда в Сеул заключалась в том, чтобы проводить все свое время вот так — наедине с Чимином. — Ох, — стонет Чимин, пронзительно вздыхая и заставляя Юнги работать на износ, — п-пожалуйста, Юнги. — Младший тянет своими пальцами Юнги за волосы, умоляя того перестать дразнить, — оттрахай меня хорошенько. И Юнги становится таким уязвимым, когда дело касается Чимина, когда слова слетают с губ младшего. Юнги становится неконтролируемым, неспособным сдержаться до того, как у него вообще появляется время, чтобы обдумать свои действия. Обдумать факт, что всё это было ложью, что это желание будет длиться всего лишь на протяжении нескольких минут, прежде чем Чимин снова попрощается, поворачиваясь спиной к Юнги. — Скажи это снова, — едва различимо произносит Юнги, прижимаясь бедрами между ног Чимина; жар скручивает его внутренности и тянет под ложечкой, когда Чимин закидывает свои ноги на него, — скажи это снова. — Я сказал, оттрахай меня хорошенько, хён. Как ты всегда это делал. «Да, — думает Юнги, — потому что я должен быть единственным, кому это позволено». Он движет кончиками пальцев выше, зацепляя край боксёр, прежде чем стянуть ткань вниз, наблюдая, как член младшего нетерпеливо подпрыгивает, ударяясь о мягкие изгибы пресса. Он облизывает свои губы, увлажняя сухую кожу, потому что возвращение обратно в эту рутину кажется слишком неправильным, но ему плевать, так как единственная цель в его голове, единственная мысль — это желание прижать Чимина к себе, преследуя то опьяняющее чувство удовольствия, что он получает, когда Чимин двигает своими бедрами навстречу его толчкам. Скольжение презерватива и они, полностью обнаженные в пустующей просторной квартире. Всё вокруг мокрое, эмоции неконтролируемы, и это точно стоит того, когда Юнги резко входит, откидывая бедра вверх и заставляя Чимина стонать в его ключицы так громко, что это почти доводит до края. Он толкается глубже, медленнее, растягивая удовольствие до тех пор, пока Чимин не начинает хныкать: — Б-Быстрее, хён, — он хватается за бедра Чимина, впиваясь ногтями, и ускоряет темп, сильнее сталкиваясь своей кожей с задницей младшего. — Д-да, вот так, о боже мой. — Коснись себя, — рычит он в ухо Чимину, — коснись себя, детка. Чимин теряет контроль, когда ласкающее слух обращение скатывается с языка Юнги, и Юнги наблюдает, как пальцы младшего сжимаются вокруг своего члена, резко дергаясь, когда Юнги ударяет по простате. Еще несколько быстрых, грубых толчков и они оба окончательно срываются. Непристойные грязные звуки, издаваемые Чимином, сбивают его с ритма, вызывая мурашки удовольствия, от которых непроизвольно сжимаются пальцы ног, заставляют Юнги удивиться, почему он просто не поддавался этому чувству всё свое время — независимо оттого, насколько это ранило. Чимин вскрикивает во время оргазма — звук треснувшего удовольствия выравнивается под рваное тяжелое дыхание; слова ругательств, которые не должны даже находиться во рту Чимина, звучат так привычно для ушей Юнги. — Блять, блять, — стонет младший, дергая бедрами, когда Юнги продолжает двигаться в нем сквозь оргазм. А потом они оба разбиваются, распутываясь снова; пот стекает по их лбам, когда Юнги выбрасывает связанный презерватив в мусорное ведро и задается вопросом, облажался ли он снова. Вероятно, да. Но, пожалуйста, не говори этого. Чимин смотрит сквозь свои ресницы с опухшими и покрасневшими губами, пока Юнги натягивает на него нижнее белье, застегивает джинсы и разглаживает складки, образовавшиеся на рубашке младшего, перед тем как сделать то же самое для себя. «Пожалуйста, блять, не говори этого, — тихо умоляет Юнги в своих мыслях, — пусть сегодня всё будет по-другому». — Я должен идти, — и привычная острая боль вновь открывшейся раны возникает следом за словами, — не хочу упустить последнюю электричку. — Конечно, — Юнги кивает головой, глупый смех срывается с его губ, когда он открывает дверь. Но в этот раз он не уговаривает Чимина остаться на кофе. Он даже не ждет, пока Чимин повернется к нему спиной, не вслушивается в шелест рубашки, который лишь ранит еще больше. Он просто захлопывает дверь прямо перед лицом Чимина.

————

Юнги должен был догадаться, что он не сможет все время избегать его, особенно после того, как слова Намджуна про Юнги «не способного полностью отпустить Чимина» оказались правдой — Юнги просто хотел из-за всех сил опровергнуть свое невезение. Но в этот раз это была не его вина. Двадцать первый день рождения Тэхёна сегодня, и они отмечают его вечером пятницы в ночном клубе, расположенном в самом сердце района Каннамгу. Там, где басы музыки гремели и неприятно сдавливали череп, заставляя его задыхаться среди толпы людей на танцполе. Он уже опустошил четыре рюмки: две с виски и две с водкой — но даже незначительная решительность, пришедшая с алкоголем, не сделала его достаточно смелым, чтобы столкнуться лицом к лицу с Чимином. И он не мог винить в этом Тэхёна, учитывая, что лучший друг младшего был тем же самым парнем, которого Юнги трахал и в которого в конечном итоге влюбился. Несмотря на всю его уверенность в том, что он был морально готов к их встрече, оказалось, что он не был. Не тогда, когда Чимин подходил к ним с сияющей улыбкой на лице. — Ты пришел! — он смотрит за тем, как кричащий от радости Тэхён заключает Чимина в широкие объятья, подпрыгивая на ходу. — А где Джебом? Чимин бросает быстрый взгляд в сторону Юнги в тот момент, когда чужое имя слетает с уст; взгляд, до сих пор заставляющий Юнги чувствовать себя легкомысленно, до сих пор заставляющий его сердце биться быстрее в груди, даже после всего, что произошло. — Мы больше не пара, — отвечает Чимин, переводя свой взор на виновника торжества, — я сказал ему, что не был доволен тем, что он давал мне. Это чертовски смешно, как быстро Юнги переводит взгляд на младшего, когда слова слетают с его губ; как быстро слабый проблеск надежды разгорается в его груди, когда Чимин произносит это, но затем Юнги напоминает себе, что Чимин говорил всё то же самое и ему. Но с ним всё было еще хуже, потому что они никогда даже не были парой — безответная любовь, за которую Юнги все еще держался, повязала вокруг его запястья нить, за которую он отчаянно цеплялся, переплетая между своими пальцами. — Значит, теперь мы все свободны, — смеется Тэхён, и Хосок выкрикивает что-то неразборчивое, едва ли имеющее хоть какой-то смысл, — ну кроме Намджуна и Сокджина, но судя по ним… — он показывает пальцем в сторону сидящей у бара пары, обменивающейся двузначными взглядами и переплетающей между собой руки. — Я думаю, они уже скоро собираются уходить. — Да, теперь мы все свободны, — соглашается Чимин, и Юнги игнорирует то, как взгляд парня внезапно скользит по его лицу. «Прекрати надо мной издеваться, — Юнги закусывает свою губу и подходит к Хосоку в попытке избежать взгляда Чимина, — Я не могу больше это терпеть, Чимин». Но потом его поражает внезапное желание заставить младшего ревновать. — Эй, — шепчет Юнги Хосоку на ухо, убеждаясь, что взгляд Чимина все еще следил за ним, — хочешь сходить за выпивкой к бару? Хосок разворачивает свою голову, следуя за взглядом Юнги, слегка скосившимся в сторону Чимина, и затем тихо смеется: — Ты что, используешь меня? — Я не использую тебя. Я просто спрашиваю, хочешь ли ты сходить за выпивкой к бару. — Ладно, — Хосок облизывает свои губы, отвечая саркастично, но совсем не обижаясь на реальные намерения Юнги, — тебе повезло, что я считаю тебя достаточно горячим, чтобы сыграть с тобой в эту игру. По крайней мере, мы знаем друг друга достаточно долго, чтобы случайно не влюбиться. Так что, действуй. Вначале это совсем не планировалось быть игрой, но каким-то образом всё свелось именно к этому. Юнги никогда не нравился Хосок в этом смысле и Хосок говорил ему, что это чувство было взаимным — но чрезмерно большое количество выпитого алкоголя ударило по их организмам; внезапно они стали обмениваться страстными пламенными взглядами, повлекшими за собой только большее. Юнги одинок, Хосок одинок. И Хосок был более чем счастлив в том, чтобы помочь Юнги забыть о Чимине хотя бы на одну ночь, даже если сам парень, несомненно, присутствовал во время всех этих разгоравшихся событий, ни на секунду не сводя с пары глаз. Так что после шестой рюмки чего-то, смутно напоминающего на вкус больше воду, нежели бензин, Юнги притягивают Хосока ближе к себе; их дыхание смешалось в тихом перешептывании о том, как потрясающе Хосок выглядел, освещенный огнями клуба, какими манящими бедра Хосока были, обтянутые кожаными джинсами, и Хосок смеялся, прекрасно догадываясь, на что намекал Юнги. — Пойдем на танцпол, — отвечает Хосок, хватаясь руками за шею Юнги, — позволь ему увидеть, как великолепно ты справляешься без него. Возможно, это была ужасная идея, которая в конечном итоге заставит Юнги сожалеть о своем решении, но сама мысль об этом была намного привлекательнее, чем идея о том, как он глупо будет крутиться вокруг парня, которого он не мог заполучить; так что он позволяет Хосоку вытащить себя на танцпол, останавливаясь прямо перед толпой, где было так легко наблюдать за ними всем желающим. Теперь, когда дело дошло до танцев, Юнги лишь слегка покачивался под музыку, но Хосок был просто, блять, создан для этого — он вел в танце, прижимаясь своей спиной к груди Юнги и начиная слегка тереться своими бедрами о его промежность. Юнги чувствовал руки Хосока на своей заднице, прислоняясь еще ближе к чужому телу до тех пор, пока они не оказались прижаты к друг другу в совершенно интимных объятьях — достаточно интимных, чтобы заставить его слегка постанывать в изгиб шеи Хосока, в то время как играющая музыка вызывала мурашки на коже. Он ощущает на себе внимательный взгляд — взгляд Чимина — и прячет ухмылку в отросшие пряди волос Хосока, когда тот крутит своими бедрами, буквально забираясь ему на колени. — Ты был создан для этого, знаешь, — говорит он Хосоку, располагая свои ладони на его бедрах, перед тем как начать покачиваться в такт его движениям, — ты был действительно создан для этого. На эти слова Хосок разворачивается, прижимаясь ладонями и обвивая шею Юнги, и бросает взгляд в сторону бара, где Чимин внимательно наблюдал за ними. — Я знаю, — отвечает он, — но ты только посмотри, как, блять, сильно Чимин ревнует прямо сейчас. — Я не хочу смотреть, — говорит Юнги, проводя губами по нижней челюсти Хосока, прежде чем начать слегка покусывать кожу, — пусть он видит всё, что хочет. Я так устал от него, считающего, что у него есть право продолжать причинять мне боль. — Хорошо, — тихо стонет младший, слегка откидывая голову назад и позволяя Юнги покрывать поцелуями его шею, — это же не будет странным, если мы кое-что сделаем, да? Юнги полагает, что это решительность, пришедшая с алкоголем, но непоколебимо отбивающее ритм сердце, говорящее ему согласиться, было гораздо громче, чем разумная часть его мозга: — Нет, это не будет странным, — отвечает он, прикасаясь к нижней губе Хосока, в то время как тот сжимает пряди волос Юнги, глазами всё еще наблюдая за Чимином, — что у тебя на уме? — Как насчет минета в туалете? — предлагает Хосок, позволяя Юнги застонать ему в губы, когда вопрос был озвучен. — Блять, не говори просто так такие вещи. — Так это значит да? — смеется Хосок, — У тебя есть три секунды для ответа, прежде чем я отодвинусь от тебя. Юнги притягивает Хосока ближе к себе: — Это значит да. Кабинки туалета были довольно чистыми, и это было одним из преимуществ клубов в Каннамгу. Их недостатком был тот факт, что Юнги вообще находился там. Он позволяет Хосоку отвести себя в самую дальнюю и большую кабинку с разрисованными граффити стенами, цвета которых казались необычайно яркими для расплывавшегося пьяного взгляда Юнги, и Хосок внезапно становится ещё более привлекательным, садясь на крышку унитаза и стремясь отыскать пальцами ширинку Юнги. Это не похоже на то, как делал это Чимин — неуклюжими, дрожащими руками, загорелое тело которого слегка замирало, когда Юнги начинал покусывать мочки его ушей. Хосок снимает с него штаны вместе с нижним бельем отточенными, искусными движениями, показывающими, что он делал это уже множество раз; достаточно много для того, чтобы это заняло всего лишь несколько мгновений, прежде чем Хосок берет член Юнги в свои теплые ладони и растягивает губы вокруг него, вырывая сбившееся дыхание из груди Юнги. И он делает это умопомрачительно, с языком и без зубов; губы в форме сердца отсасывают ему влажным горячим ртом. Это заставляет Юнги вплести свои пальцы в волосы Хосока, оттягивая за пряди, — но он не упускает проскочившее в них разочарование, когда осознает, что эти волосы не пахнут кокосовым молоком и не принадлежат тому, кого бы он скорее предпочел увидеть на этом месте. Но Хосок замечателен, так же прекрасен, полон солнечных улыбок и громкого смеха. Всегда льстящий и говорящий Юнги комплименты. Их дружба была сильнее, чем у Юнги с Намджуном, достаточно сильная для того, чтобы заниматься всем этим без неловкостей на следующий день — по крайней мере, он надеялся. Но прямо сейчас главным фактом было то, что это был не Чимин. Он сдерживает свои стоны, когда, давясь размером и толщиной, Хосок заглатывает глубже; достаточно глубоко для того, чтобы его член ударился о стенку горла. Юнги так чертовски близок, оргазм уже оседает под его кожей, и затем, когда Хосок, блять, сглатывает вокруг его члена, он отдергивает его просто для того, чтобы проявить тактичность, но Хосок качает головой и вбирает Юнги обратно в рот, тихо прошептав, чтобы он кончил ему прямо в глотку. Слова ругательств вылетают из его рта, когда его сбивает оргазм, конечности дрожат; Хосок лишь слегка давится, когда сперма попадает ему в горло, и облизывает свои губы, сглатывая как можно больше. Юнги наклоняется, застегивая свои штаны, отрывая немного туалетной бумаги и сжимая ее в пальцах, прежде чем вытереть подбородок Хосока, стирая остатки спермы и мягко улыбаясь другу, когда Хосок, блять, мурлычет. — Ты такой джентльмен, Юнги, — смеется Хосок, вставая и фыркая в его шею. — Чимин совсем не понимает, что он упускает. И видит бог, это правда. Юнги пытается скрыть свой нахмуренный взгляд, но он не проходит незамеченным. — Всё в порядке, — говорит он. — Я бы скорее предпочел, чтобы он упустил всё, чем разрушил меня. Хосок тычет пальцем в опустившиеся уголки рта Юнги: — Он не разрушит тебя, если ты ему не позволишь. «Я уже позволил». — Хватит болтовни. Давай вернемся обратно до того, как Тэхён начнет жаловаться, где же мы были. Они открывают дверь кабинки, и первым выходит Хосок, схватив и потянув старшего за руку, когда они подходят к умывальникам, где он хотел остановиться, чтобы прополоскать рот. Юнги шутит что-то про Тэхёна, громкий смех разносится эхом по стенам туалета, но звук внезапно обрывается, когда Юнги замечает Чимина, сидящего на одном из умывальников; он слегка раскачивает ноги вперед-назад и прожигает лицо Юнги тяжелым взглядом. — Повеселились? — спрашивает младший, передергивая губами. И Чимин выглядит таким разбитым, таким печальным, но Юнги решает проигнорировать этот представший облик: — Это не твоё дело. — Ясно. Хосок подходит ближе к Чимину, включая кран с водой на несколько секунд, чтобы прополоскать рот, и Чимин спрашивает: — Каково это было на вкус, Хосок? — эти слова ловят Юнги врасплох, потому что Чимин ревнует так очевидно и явно; его глаза все еще прикованы к Юнги. — Был ли он сладким на вкус? Горьким? Позволил ли он тебе сглатывать до тех пор, пока не стал умолять тебя отпустить? Или он трахал твой рот до тех пор, пока твоя глотка не начала жечь так, словно она собирается разорваться? — Эм, — произносит Хосок, выплевывая воду и переводя взгляд то к Юнги у стены, то к Чимину, но первым нарушает тишину всё же Юнги. — Ты, блять, — шипит он, двигаясь вперед быстрыми шагами, и хватает Чимина за рубашку, придвигая младшего ближе, так что их лица были в нескольких сантиметрах друг от друга, — не можешь это делать, Чимин. — Почему? Потому твои чувства снова будут задеты? Кровь Юнги холодеет, словно впрысканный в вены лед, когда слова повисают в воздухе произнесенными. Опешив и взирая с болью, он смотрит прямо в глаза Чимину, спрашивая и выискивая ответ на вопрос, почему младший продолжал так поступать с ним. Он выпускает рубашку Чимина из захвата, замечая, как глаза младшего внезапно наполняются чувством вины, но он не дает ему времени на извинения. — Это был удар ниже пояса, Чимин, — говорит он, отступая назад и качая своей головой, — это было действительно низко. Чимин спрыгивает с умывальника: — Х-хён, я-я не хотел… Как только Чимин начинает говорить, Юнги уходит, с силой хлопая дверью туалета и выходя на улицу со слезами, застоявшимися в глазах — игнорируя голос Тэхёна, зовущий его по имени и спрашивающий, куда он идет. Юнги прорывает на рыдания, несмотря на то что он говорил себе, что не будет плакать, не будет лить слезы из-за Чимина. Он вернулся в свою квартиру, уже наполовину опустошив пачку сигарет из-за своего непрерывного курения; его глаза покраснели и стали сухими, темные круги образовались под ними. Он написал Тэхёну час назад, извиняясь за то, что ему пришлось уйти раньше, сказав, что появились непредвиденные обстоятельства. Юнги полностью раздет, кроме его свободно облегающих спортивных штанов, украшающих его тело, бледный живот и грудь, выделяющуюся в отсвечивающем на его коже лунном свете. Он стоит снаружи на террасе, тело дрожит от холода, и огни Сеульской башни вспыхивают, светясь так чудесно посреди всей этой печали, тяжелым грузом повисшей над его головой. Он слышит, как открывается дверь, слишком уставший, чтобы возмутиться, потому что это может быть только один человек, вошедший в эти двери прямо сейчас, — проклиная себя за то, что он снова по глупости оставил их незапертыми. Он сделал это без какой-либо на то причины, лишь по привычке, схожей с его зависимостью от сигарет, от Чимина. Чёртова отвратительная привычка, от которой он не мог избавиться, неважно, как вредно это было для него самого. — Почему ты здесь? — и вопрос звучит слишком привычно, задаваемый им слишком много раз для того, чтобы всё ещё иметь смысл. Его голос устрашающе спокойный, слишком спокойный, недрогнувший и решительный; он адресует свои слова прямо Чимину. — Я не имел в виду того, что я сказал тогда в клубе, — голос Чимина звучит глухо и надломано, но Юнги не хочет знать почему; он не хочет возвращаться обратно и погрязать в этой глупой рутине кукловода и марионетки. — Я, Я просто сильно ревновал. Я совсем не соображал и был зол. Юнги все еще повернут к нему спиной, пальцы сильнее сжимают сигарету, и ветер превращает ее вишневый кончик в тускло-оранжевый и затем снова в темнеющий красный оттенок. — Я не знаю, какой уже раз подряд мне приходится выслушивать твои дерьмовые извинения, — говорит он, стряхивая пепел прямо на выступ террасы, прежде чем сделать еще одну затяжку, — они все просто начали звучать одинаково. — Юнги, мне правда очень жаль. — Жаль за то, что разбил мое сердце, или за то, что сказал? — И то, и другое, — Чимин раздражает, и Юнги может слышать его приближающиеся шаги, почувствовать его дыхание на своей обнаженной спине. — Мне жаль, что я ввел тебя в заблуждение. За то, что заставил тебя думать всё эти вещи о нас — за то, что ранил тебя. Я никогда не хотел сделать это намеренно, — его голос ломается, — Юнги, мне, блять, так чертовски жаль и теперь я, наконец, понял, насколько сильно я хочу быть с тобой. Юнги чувствует теплые объятья Чимина вокруг своего торса, и это не ощущается правильным на его коже, но в то же время кажется всем, в чём он так нуждался; он чувствует горячую влажную щеку, прижимающуюся к его спине, но никак не реагирует. Старается не реагировать, потому что вдруг это всего лишь минутный порыв, как и во все другие времена? — Ты говоришь это лишь потому, что чувствуешь себя плохо, — отвечает Юнги, стряхивая пепел с сигареты на расположенную снизу улицу, — ты говоришь это лишь потому, что чувствуешь себя виноватым. — Нет, я говорю это потому, что это правда. — С чего бы ты так внезапно передумал? — Раньше я никогда не задумывался о том, каково это — видеть тебя с кем-то другим, — объясняет Чимин, — но наблюдать за тобой с Хосоком в клубе, слышать тебя с ним в туалете — это, блять, ранит. Я размышлял о его руках, прикасающихся к тебе, о нём, находящимся так близко к тебе… и это казалось таким неправильным, словно это я должен быть там с тобою, не он. Только мне позволено делать всё это дерьмо, только мне позволено заставлять тебя так себя чувствовать. И Юнги так зол, так зол из-за того, что первые слова младшего, вылетевшие из его рта, опять относились лишь к сексу. — Это всё, кем я являюсь для тебя? — смеется Юнги, — Я только чертова игрушка, с которой ты можешь трахаться всё свое свободное время? И он собирается вырваться из рук Чимина, но Чимин лишь прижимается и обхватывает его сильнее. — Нет, это не всё, — произносит Чимин, упираясь в его кожу и обжигая влажным дыханием, — но это всё, что я знаю о тебе на данный момент. — Он делает глубокий вдох, выдыхая через рот и щекоча спину Юнги. — Но. Но я хочу узнать, куда это может привести, я хочу узнать всего тебя полностью, Юнги. Я больше не хочу, чтобы это был просто секс. Я лгал самому себе, утверждая, что это всё, чем мы были. Потому что это не так. Юнги разворачивается в объятьях Чимина с ничего не выражающим лицом и заглядывает прямо в глаза младшему. — Я думал, что это всё, чего ты хотел. Просто быть друзьями с привилегиями. — Ты вообще слушаешь, что я пытаюсь сказать? — кричит Чимин, убирая свои руки с талии Юнги, прежде чем отступить назад, — Я говорю, что я больше не хочу этого! Я хочу тебя. Всего тебя. Я хочу отношений, Юнги. Я изменился. Я, блять, изменился и я говорю тебе, что хочу этого… нас. Я хочу нас, — он опускает свои глаза, когда продолжает, — до тех пор, пока ты будешь со мной. И возможно Юнги дурак, возможно, он полный придурок, всегда закрывающий глаза, когда дело касается Чимина. Он дурак, любящий каждый аспект Чимина, его недостатки, ненадежность, каждую проклятую вещь о Чимине, делающую его слабым, уязвимым. Но он всегда чересчур доверял людям, давая вторые, третьи, четвертые шансы, если они просили того, умоляли. Так что он кивает, и его сердце впервые за долгое время оттаивает; холодная погода внезапно совсем не тревожит, несмотря на сильные порывы ветра, и он, блять, произносит: — Я тоже хочу нас. Обнаженный Чимин больше не ранит, потому что в этот раз это не просто секс. Это прекрасно, абсолютно прекрасно в этот раз, с каждой минутой превращающееся во что-то незнакомое ранее для их тел — но в то же время всегда присутствовавшее между ними. Всегда бывшее здесь в отголосках сознания, когда они старались из-за всех сил, пытаясь найти правильные слова, и сейчас, наконец, это предстало перед Юнги в идеальном виде для понимания. Лунный свет ниспадает на их кожу, словно привычная, кружащаяся звездная пыль, отсвечивая серебряными оттенками на фоне их собственного горящего пожара, разрастающегося среди простыней в переплетении их тел. Юнги сжимает бедра Чимина в своих руках, боясь, что он каким-то образом растворится меж его пальцев, потому что это всё ощущалось так ирреально, словно прекрасная фантазия, видение, но влажный Чимин, скользящий поверх него, возвращает Юнги в реальность. И это его реальность. — Я так скучал по этому, — охает Чимин, откидывая голову назад, когда громкий стон вырывается из его горла. — Я чертовски скучал по этому. «Я тоже», — хочет ответить Юнги, но мысль о прежних временах, когда они занимались сексом, не кажется ему подходящей. Сейчас это совершенно иное, что-то, во что они еще никогда не погружались, но теперь все двери были открыты для их отношений. Так что он лишь дергает своими бедрами вверх, впиваясь ногтями в изгиб задницы Чимина, и ощущения усиливаются, когда Чимин скользит бедрами под такт его движениям, горячее дыхание вырывается из груди младшего — пока младший катается на нем, трахает его, любит его — превращаясь в обжигающее тепло; и это всё кажется таким правильным. — Блять, — выдыхает Юнги, — блять, Чимин. Чимин хихикает, и это то, что было предназначено для Юнги и только для Юнги, и мысль об этом заставляет его губы растянуться в широкой улыбке, обнажающей десны; он выглядит таким счастливым и довольным. Чимин упирается коленями в простыни, прежде чем поднять свою задницу вверх и резко опуститься, во весь голос выкрикивая имя Юнги. И Юнги хочет рассмеяться от того, насколько абсурдно это выглядело, насколько абсурдно это всё обернулось — но в этот раз Чимин заставлял всё вокруг ощущаться таким правильным, и он отгоняет мысли, позволяя Чимину продолжить скакать на его коленях с растрепанными волосами, колыхающимися из-за его резких движений на члене Юнги. — Кончи для меня, — шепчет Юнги, тяжелое дыхание вырывается из его губ, и стоны Чимина становятся лишь сильнее, — кончи для меня. Он перемещает руки к члену Чимина, двигая ими вверх — размазывая предэякулят на ладони — и вниз — заставляя Чимина обомлеть от приступа удовольствия, пронзающего его живот. И Юнги тоже близок — грудь тяжело вздымается, пока его легкие задыхаются от того, насколько это приятно, наконец, заниматься этим по-настоящему. — Я-я собираюсь кончить, — стонет Чимин, сильнее толкаясь и сталкиваясь бедрами, — блять! Чимин пачкает пальцы и живот Юнги, расплескиваясь обжигающим белым; фейерверки взрываются на задних стенках его век, когда непреодолимое удовольствие ударяет по его организму, словно выжигая его изнутри, и Юнги вскоре следует за ним, громко застонав и дрожа в коленях, когда оргазм превращается в засасывающий водоворот. — Блять, — слегка посмеивается Юнги, — блять, это было— Чимин обрывает его, обрушиваясь на чужие губы. Они целуется, впервые за все чёртово время. И Юнги перестает дышать. Его сердце бухает, отстукивая гулом в ушах, когда он осознает, что именно они делают, но Чимин лишь просит Юнги приоткрыть рот, проникая языком внутрь. Желание не утихает даже тогда, когда они отодвигаются друг от друга, и Юнги только непонимающе смотрит, прежде чем снова соединить их губы в поцелуе. Словно найденный недостающий фрагмент пазла. И когда они наконец-то останавливаются, чтобы отдышаться, Чимин улыбается Юнги глазами-полумесяцами, и в этой щекастой улыбке Юнги находит то, что нравилось ему больше всего в Чимине. Больше всего в Чимине ему нравился Чимин, испытывающий счастье просто от того, что он был рядом с Юнги. Они отстраняются друг от друга. Чимин шарит ладонями в поисках нижнего белья, и Юнги садится, обхватывая руками свои согнутые колени и наблюдая, как Чимин ворочается на кровати, пытаясь устроиться поудобнее. Юнги ожидает услышать привычные слова — те самые, которые он, блять, ненавидел больше всего, но они остаются неозвученными, так что он задает вопрос сам. — Не хочешь уйти? — удивляется он, глазами спрашивая, почему Чимин всё еще лежал рядом с ним. — Ты же не хочешь упустить последнюю электричку, да? Чимин бросает взгляд на часы, пробегаясь глазами по ним лишь на одно мгновение, и Юнги думает, что младший, вероятно, действительно скажет, что ему нужно идти. Но Чимин только прижимается к нему ближе, устраиваясь на груди Юнги, обхватывая его руками и заключая в согревающие объятья, и затем он: — Нет. Думаю, сегодня я останусь здесь. И Юнги верит, что поступки убедительнее слов, потому что Чимин действительно остается на эту ночь, остается даже тогда, когда Юнги просыпается, и тогда, когда солнце вновь садится за горизонт, готовясь ко сну. Чимин остается даже тогда, когда Юнги думает, что он не останется больше.