(не) твой мальчик

So this is what goodbyes are said for But I don't even know you no mores Well, you crawl on your begging knees "Oh, don't hate me, don't hate me, please"

      «твой мальчик пиздецки проебался» — яркими буквами расплывается на экране и Эвен готов взвыть от переизбытка чувств где-то внутри себя.       это, блять, не круто, совершенно, абсолютно выбивает из колеи и бросает сердце в марафон от груди до пят. и Эвен готов понять, готов правда, только вот биполярка вообще-то у него, а не у Исака. и в третий раз за две недели – это слишком много.       Эвен бубнит все известные ругательства себе под нос, но все-равно бросает дела, родителей, которых не видел больше месяца, и мчится туда, где его собственно и не ждут. (не ждали) - так думает Нясхейм.       в доме душно, много народу и слишком громкая музыка. пьяные подростки танцуют, упиваясь в усмерть дешёвым алкоголем и наполняя лёгкие не самой лучшей травкой. меньше всего Эвену хочется быть здесь, но сообщение яркими буквами все ещё горит перед глазами. он не нужен, он не должен, он потерялся где-то на краю сумасшествия, но он здесь; потому что Исак тоже. Исак 'проебался' и это слишком чётко въелось под корку.       пару знакомых хватают за плечи, протягивают пиво и пытаются затащить в общее веселье, но Эвен будто не здесь. он, в общем-то давно не здесь. ещё с тех времён, как закончил школу.       Эвен замечает Нуру на другом конце комнаты, и подмечает, что хуево не только ему одному. блондинка пытается привести в чувства Эву, которая усердно виснет на каком-то парне, доебываясь до него, очевидно, с очередной пьяной просьбой. Эвен почему-то слегка усмехается и кивает, когда Саутр замечает его. они такие потерянные, такие ненужные тут, что выть хочется ещё громче, чем полчаса назад, читая смс.       в самом дальнем углу этого блядского дома, Эвен наконец-то настигает свою цель. Исак сидит на небольшом диване, держа в руках банку какой-то жижи. рядом какая-то полуголая девка, трется, вжимается в его мальчика и шепчет на ухо определено что-то блядское. Эвен готов переломить тонкий позвонок этой шлюшки одним движением, но внимание перехватывает Эскиль. рыжий мертвецки пьян (ладно, мертвецкий тут только цвет кожи Исака, но Эвен старается не думать об этом). Эскиль смотрит прямо, обеспокоено, быстро что-то говорит, мол: «прости, Эвен, я думал, что все под контролем, я следил за ним, он не перебарщивал...». Эскиль говорит и говорит, выламывая собственные пальцы и почему-то все ещё пританцовывая. Эвен слышит выдранные фразы, потому что Эскиль снова не справился с ролью няньки, а Исак уже плывет; взгляд светлых глаз мутный-мутный, будто он уже далеко не в этой вселенной, а губы почему-то синеют. голубой мальчик, он же грустный, сдулся. скулы впали ещё сильнее, кажется, Исак похудел ещё на несколько килограммов (куда ещё-то, малыш? куда? скоро совсем исчезнешь). «...его тошнило пару раз, но я думаю, что это алкоголь, поэтому не стоило тебе приезжать...» Эскиль все ещё выглядит слишком взволнованным, хоть и пытается убедить в обратном.       Эвен молчит; молчит и продолжает прожирать Вальтерсена взглядом. его мальчик сейчас такой беспомощный, такой болезненно разбитый, что хочется скорее забрать его, а этот дом спалить к чертям. что, в общем-то Эвен и делает; нет, не сжигает. забирает. забирает своего мальчика (пусть уже не официально, но он все ещё его. только его. во всех вселенных, больше ведь никак, да?)       Исак вроде и пытается сопротивляться, но не может. хватается за Эвена, как за спасательный круг и утыкается куда-то в воротник парки, вдыхая до боли знакомый запах. Исак мало что соображает сейчас, и любой мог бы вот так просто вытащить его отсюда, но только Эвен делает это с особой осторожностью и нежностью? будто знает, что ещё чуть-чуть и Исак рассыпется на кусочки, разотрется в пыль и дело совсем не в наркотиках и пиве. дело в том, что он снова пиздецки проебался. и нет, не потому что оказался в чужом доме и на абсолютно отвратительной вечеринке, а потому что отпустил Эвена в тот момент, когда должен был притянуть к себе и никогда н и к о г д а не отпускать. а Исак отпустил. уже два месяца как. и он не справляется один, совсем, от слова вообще. не Исак был для Эвена якорем. нет. все было наоборот. Эвен был якорем для Исака.       кое-как они выходят на улицу и душное пространство сменяется свежим зимним воздухом; легче от этого вряд ли кому-то становится, потому что Эвен все еще практически не может дышать, а Исака снова рвёт в чью-то клумбу. вязко, громко, сотрясая от конвульсий. Эвен не пытается помочь или сделать хоть что-то. сейчас это бесполезно. поэтому Нясхейм просто вызывает такси, а затем затаскивает в машину Исака, укладывая к себе на колени голову мальчишки. Вальтерсену хуево, пиздец как; голова раскалывается, перед глазами все плывет, а тошнота вновь подкатывает к горлу. парню хочется визжать от собственной слабости и ничтожности, но даже на это он не способен. просто нет сил. совсем. Эвен чувствует, черт возьми, всегда знает, когда ему плохо; поэтому он рядом, поэтому он запускает руку в запутанные прядки светлых волос Исака и слегка поглаживает, пытаясь успокоить. действует в общем-то неплохо. младший даже чувствует, что еще чуть-чуть и заснет; прямо в такси, в объятиях Эвена - мужчины его жизни, но рвотный рефлекс срабатывает раньше сонного. Исака снова рвет. снова и снова. а потом еще раз у входной двери и вот Вальтерсену кажется, что он выблевал уже все внутренности; алкоголь, пропитанную дурящей травко кровь, и даже последние остатки гордости. все. кроме любви. блядской любви. и почему быть взрослым так сложно?       они лежат в обнимку в комнате Исака, совсем как в тот день, когда в первый раз поцеловались и это так чертовски забавно, что Исак издает что-то наподобие смешка, привлекая лишнее внимание Найшема. — тебе лучше? — Эвен спрашивает тихо, чуть хриплым голосом от долгого молчания, а потом прочищает горло на рефлекторном уровне, и поворачивает голову в сторону младшего, пытаясь понять что с тем происходит.       Вальтерсен смотрит невидящим взглядом куда-то в пустоту вблизи от Эвена и медленно дышит, сильнее сжимая пальцы старшего в своих. — Исак? — Нясхейм беспокоится, вновь пробирается свободной рукой к волосам младшего и зарывается в них, тяжело выдыхая. — так и будем молчать? — единственное мое желание сейчас - сдохнуть, — еле слышно говорит Исак, запинаясь на каждом слове, он все еще чертовски пьян. — лучше это или нет - решай сам. — обязательно что ли так напиваться, а? — Эвен и правда не понимает, хотя, нет, возможно и понимает, потому что чувствует примерно тоже самое, что и Исак, но ему нельзя так просто сдаваться, да и все закончилось уже. — обязательно доебываться, а? — шипит в ответ Исак, разрывая переплетенные пальцы и убирая руку под голову. — ты мне кто, папочка? — Исак улыбается, Эвен хмыкает, и хочет сказать, что он будет кем угодно, если тот попросит. — вообще-то я твой... — Эвен выдает эту фразу на автомате и почти заканчивает ее так, как вроде бы должен был. только вот Исак больше не его парень. ха. — именно, Эв, — Исак улыбается еще шире своей самой-блядской-улыбочкой и поднимается на локте, заглядывая в океан голубых глаз старшего. — вообще-то я твой никто, — заканчивает он.       реальность снова бьет не хуже разряда в 220 вольт, оглушая и так слишком вязкой тишиной. Эвен хмурится, думая, где же все пошло не так, где же была та самая точка невозврата для их пары.       Эвен думает, кажется, целую вечность; пока Исак не наплевав на все, резко не подскакивает со своего места (это сделать ему не так-то просто, учитывая головокружение и все еще присутствующую тошноту), и быстро перевернувшись, залазит на Эвена сверху, упираясь коленками по бокам. а потом наклоняется и целует. целует-целует-целует. отчаянно, долго, влажно, будто не целовал целую вечность. для Исака так и было. неделя без Эвена для него больше, чем вечность, больше, чем вообще что-либо в этой вселенной, во всех вселенных, если быть честным. Нясхейм, в общем-то, не сопротивляется, потому что и смысла в этом нет, потому что он сам хочет, потому что будь его воля, он бы целовал его всю оставшуюся жизнь, а потом бы втрахивал в эту старую кровать, пережившую так много. — а говорил, что тебе не лучше, — разрывая наконец поцелуй, шепчет старший прямо в губы Исаку, ловя вновь ту--самую-блядскую-ухмылочку. — лжец. — а я и не говорил, что мне плохо, — Исак снова приживается губами к губам, и выдыхает тихий стон, когда Эвен чуть прикусывает его язык. Исак так скучал. Исак, блять, сходил с ума без его вкуса. без ощущения вкуса мужчины своей жизни, на губах. — поэтому лжец здесь только ты, малыш. Эвен бессвязно рычит куда-то уже в шею Исака, и обвивает младшего руками, сильнее притягивая к себе, впечатывая в свое тело. кажется, пунктик "втрахивать в кровать" будет выполнен раньше срока.       утром Исак снова проснется один, как и в тот день, когда они впервые поцеловались. потому что Эвен всегда так поступает, потому что это...Эвен. его мужчина жизни. его уже бывший, но не совсем парень. на подушке рядом останется знакомый до боли во всем теле запах и маленький смятый клочок бумаги, с рисунком, на котором в одной вселенной Исак трезв и один, а в другой мертвецки пьян, а комната заполнена громкими стонами и переплетающимися телами. на шее Исака яркими напоминаниями о том, чей он мальчик, загорятся багровые засосы, заботливо оповещающие всех.       Эвен никогда не хочет больше уходить, но делает это больше по привычке. потому что он понял, понял уже давно, что проебался на самом деле именно он.       потому что поощряет все это блядство с алкоголем и вечеринками.       потому что хочет видеть Исака.       потому что когда-то сам ушел.       потому что в следующую пятницу, уже в четвертый раз подряд, ему снова придет смс о том, что его мальчик проебался, и поймав себя на мысли, что не только он один, Эвен снова помчится на помощь, сметая все на своем пути.

потому что Эвен так и не смог полюбить счастливые концы.