Малфой ходит и выигрывает

— Гарри, умей проигрывать с достоинством, — сиятельный лорд Малфой с ленивой хищной улыбкой следил за тем, как его гриффиндорец протаптывает дорожку в дорогом ковре. Ковер было жаль, но лишиться зрелища взъерошенного, отчаянно смущающегося Гарри Поттера было еще жальче. Прошедшее Рождество оказалось незабываемым — и не только от того, что они вытворяли на полу у камина, но и потому, что за полчаса до полуночи из этого самого камина вывалился радостно голосящий Драко и по обыкновению невозмутимый Северус. — Papa, я сделал это, я смог! Север согласился! Он теперь мой-мой-мой! — верещал благородный наследник рода Малфой. — Ссссскотина слизеринская, ссссслобный предатель! Убьюуууу! — шипел герой магического мира, протягивая к горлу Снейпа скрюченные пальцы. — Убивалка не доросла еще, — парировал Снейп, ловко перемещаясь по гостиной так, чтобы между ним и жаждущим крови мальчишкой оказывалось как можно больше преград. — А ну успокоились! — рявкнул Люциус, прекращая балаган меткими «Силенцио» для голосящего сына, «Петрификусом» для кровожадно завывающего Поттера и стаканом огневиски для Северуса. Встречать Рождество в ссоре — дурной тон, но за считанные минуты до полуночи настроить всех на миролюбивый лад могло только чудо. К счастью, их в коллекции Люциуса Малфоя было много — полный погреб чуть припыленных чудес с более чем тридцатилетней выдержкой. Так что к моменту, когда пробили куранты, в мэноре царила атмосфера хмельного благодушия и тягучего миролюбия. Спустя пару дней Драко со Снейпом отбыли в неизвестные дали. Со слов Северуса, искать какой-то жутко редкий ингредиент, а со слов Драко: «У нас медовый месяц, Потти, займи папочку, чтобы он не мешал нам предаваться разврату». Впрочем, Люциус сам нашел, чем себя занять: он потребовал свой выигрыш и с удовольствием любовался на очаровательно-возмущенного Поттера: полыхающие изумруды глаз, насыщенный румянец и нервный язычок, судорожно облизывающий мягкие соблазнительные губы. — Ну так что, Гарри? Честные гриффиндорцы не держат слово? — невозмутимо вопрошал лорд, вгоняя Поттера в еще большую краску. — Не надо брать меня на слабо, Люциус! — Помилуй, Гарри, я не использую настолько топорные методы. Просто признай, что Слизерин выиграл, и дай мне насладиться призом к нашему общему удовольствию. — К твоему удовольствию! — взвился Поттер, отчаянным движением взъерошивая волосы. — Нет, мой дорогой, — промурлыкал Люциус, посылая волну предвкушающей дрожи по телу гриффиндорца. — Поверь, ты тоже получишь удовольствие — новое, неизвестное ранее и оттого еще более приятное. Мне казалось, все, что мы делали раньше, тебе нравилось. Почему же ты думаешь, что в этот раз будет иначе? — Ты… потому что… — Гарри хватал воздух, отчаянно пытаясь придумать хотя бы один весомый аргумент. Малфой, чувствуя, как противник почти сдался, поднялся и навис над растерянным Поттером. Ладони властным движением легли на подрагивающие плечи, притягивая ближе. — Ты не доверяешь мне, Гарри? — дыхание обожгло кожу, будоража воображение. — Разве я делал что-нибудь, что навредило бы тебе? — Нет… — жалобно всхлипнул Поттер, понимая, что проиграл битву. И зная, что Люциус это видит. — Значит, ты согласен, Гаааррри? — ласкающий шепот расплавленным воском стек по шее прямо в пах, вырывая еще один сдавленный всхлип. — Да…

***

Аспидно-черная ткань нежным поцелуем закрывает глаза, одним взмахом стирая окружающую реальность и обостряя все остальные чувства. Воздух обретает вдруг странную плотность, лаская обнаженную кожу легчайшим дуновением. Звуки становятся объемными и наливаются силой — грохоча и разрастаясь, они втекают в уши, пульсирующим эхом отскакивают от стенок черепа: рокочущим шорохом вкрадчивой поступи, шумом тропического ливня шелестящей ткани и на самой грани — так, что кажется лишь плодом воображения — тихим потрескиванием свечи. Волокно веревки соприкасается с атласом кожи, обжигает жемчужную нетронутость первым узлом. — Хаааа! Тонкая улыбка потомственного инкуба не видна — она ощущается каждой клеточкой, отпечатывается на обратной стороне век несмываемым клеймом. Кожа к коже — затянутая в перчатку ладонь очерчивает плавные линии главного сокровища лорда Малфоя. Касается тонкой руки, мягко заводя ее за спину, то же самое — со второй рукой. Новый виток веревки жадно ложится на запястья, крепко обнимая, крадется вверх, обхватывает локти, покрывает кружевом узлов предплечья, плечи, на мягких лапах подбирается к беззащитно подставленной шее. Нежная петля обнимает горло, посылая разряд тока. Тело испуганно вздрагивает, а грудь разрывает жалостливый возглас, который останавливает дальнейшее течение джута по коже, останавливает чувство присутствия, останавливает все. Безмолвие… Угольная темнота перчатки разрывает неподвижность, пятная собой матовую белизну шеи; контраст ворса и дорогой выделанной кожи почти шокирует и… приносит успокоение. Пальцы чуть сжимаются — лишь намек, напоминание о том, кто здесь владеет, а кто подчиняется. — Не бойся, Гарри. Не думай. Просто чувствуй. Веревка возобновляет скольжение. Змеи-петли трутся о свою жертву, дразнят, извиваются, погружая все глубже в чувственный транс. Вниз-вниз… Витиеватый орнамент плетения расползается от шеи по груди и спине — плененный Эрос, опутанный страстью, способный лишь вздыхать и хныкать, томимый сладостной негой. Тихо-тихо… Скольжение кожаных перчаток по обнаженной, крепнущей плоти дробит полотно тишины на крошащиеся осколки стонов и всхлипов. Мышцы на руках бессильно напрягаются, причудливой голубоватой паутиной вздуваются ручьи вен, где под тонким покровом лихорадочно бьется и пульсирует кровь. Затянуть чуть сильнее… — Мммааах! Тонкий джут обвивает болезненно-чувствительную кожу, петлей пережимает основание уже влажного члена. Веревка темнеет и блестит от стекающего на нее предэякулята. Тишина вздыхает новыми звуками: чуть слышно поскрипывает ткань, когда творец склоняется перед своим шедевром — пока еще не законченным; чуть уловимо водопад платиновых прядей ласкает атлас бедра — лишь намек на прикосновение. Ладонь ложится между лопаток, сведенных вместе, будто режущиеся крылья — трогательные изгибы хрупких косточек, искушающая острота ломаных линий. Небольшое нажатие — и выстраиваемая композиция приходит в движение, меняется, подстраиваясь под желание создателя. Согнутая спина заставляет ярче выступать позвонки, немного отросшие волосы скользят по плечам, открывая взгляду спрятавшуюся у шейного позвонка родинку. Невозможно удержаться… Жадные губы припадают к открывшейся изюминке, жадный язык всасывает кожу вокруг крохотного темного пятнышка, жадный выдох опаляет наливающийся краской след. — Люц! Белизна мгновенно расцветает алым, когда властная ладонь отвешивает предупреждающий шлепок. Зубы безжалостно терзают губы, не позволяя вырваться на волю умоляющему бормотанию, но глухой стон все равно не удается сдержать. Сильно-сильно… Всплеск магии — и еще одна веревка зазмеилась откуда-то сверху, вплетаясь в почти готовый узор, выгибая покорное тело туго натянутым луком. Новый всплеск — и эбеновая трость расставляет ноги на ширине плеч, а фиксаторы не дают свести их обратно, открывая неспешным рукам скрытое аппетитными ягодицами подрагивающее кольцо мышц. Сладко-сладко… Еще несколько витков веревки по ногам, внахлест по бедрам: под ягодицами, по нежной коже, и… готово. Шаг назад, чтобы полюбоваться, впитать в себя дивную картину: взлохмаченные волосы, бессильно откинутая голова, искушающе тонкая шея… Алые приоткрытые губы будто маковые лепестки — мягкие и нежные — дурманят разум, зазывая прикоснуться, попробовать на вкус. Черная лента скрывает взгляд, но Люциус знает — если снять повязку, комната мягко озарится сиянием влажных омутов, а из глубины потемневшей зелени разольется чистое желание; поэтому он не снимает повязку, еще не время. Изогнутое тело расчерчено причудливым переплетением узлов и нитей, потирающихся о чувствительную кожу, миллионами волокон дразня нервные окончания и заставляя едва уловимо извиваться в попытках то ли усилить, то ли избежать трения. Открытая уязвимая поза, невозможность шевельнуть ни рукой, ни ногой и абсолютная зависимость от воли эстетствующего аристократа. Почти идеально. С предвкушающим шелестом на пол соскальзывают перчатки. Ничем не скрытые ладони ложатся на ягодицы, разводя в стороны — горячее дыхание опаляет нежную кожу, отдается сладкой пульсацией в паху. Вместо ожидаемого языка на приятной округлости вдруг смыкаются зубы, вырывая стыдное хныкающее повизгивание. На фоне острой и сладкой боли от укуса незамеченными остаются сразу два пальца, скользнувшие внутрь и разошедшиеся ножницами. Третий палец встречает шумный выдох и требовательное движение бедер. Новый шлепок за своеволие — и тело послушно обмякает в путах, непослушание смыто волной покорности — скованная жертва может лишь уповать на милость своего господина, с благодарностью принимая все, что ему дарит партнер. Четыре пальца растягивают непривычно широко, расходятся в стороны, раскрывая почти до предела, впитывая пульсацию мышц, потирают нежные стеночки, но упорно обходят стороной простату. Пожалуйста… Капли пота стекают по спине, и кожа мерцает, расчерченная влажными дорожками. Тело пробивает умоляющая дрожь — лишенный зрения, остро ощущающий каждый выдох, Гарри безмолвно просит о снисхождении, переполненный ощущениями и острым возбуждением, затерявшийся в чувственном водовороте. Пальцы покидают тело, оглаживая напоследок подъягодичные складочки. Шелест одежды и оглушительный щелчок расстегнутого ремня искушают, обещают скорое избавление. Гарри трепещет, жадно вслушиваясь в шепот звуков и шорохов. Он больше не может терпеть, ему нужно больше, чем пальцы, ему нужно освобождение, ему нужен Люциус. — Люциус… Наказания не следует. Лорд Малфой и сам уже не может ждать, его чаша терпения переполнена, жажда перелилась через край, затопила все его существо, почти полностью уничтожая тиски самоконтроля. Ему нужно больше, чем биение чужого пульса на кончиках пальцев, нужно заполнить собой это тело, завладеть мыслями и душой, выпить дыхание своего мальчика и почувствовать, как он бьется, содрогается от наслаждения на его члене. Нежно-нежно… Медленное и плавное погружение. Прочувствовать каждый дюйм. Как натягивается нежная кожа и проскальзывает внутрь смазанная бордовая головка. Как мучительно неспешно раздвигаются под давлением мышцы. Как с чуть слышным хлюпаньем напряженная плоть погружается в жаждущее тело до самого конца. Звенящую тишину разбивает тягучий, переливчатый стон, от которого вся кровь моментально вскипает, вырываясь наружу первым толчком — сильным, яростным. Чтобы выбить еще больше звуков, больше стонов и всхлипов. Новые и новые ноты, сплетающиеся в прекрасную мелодию, оседающие влажной росой на переплетении узлов и скользящие по коже топленым воском. Больше-громче… Толчки все быстрее и яростнее. Опутанный и обездвиженный, Гарри лишь покорно прогибается, повинуясь властной ладони, тянущей за веревки, хнычет, когда пальцы проникают в рот, оглаживают язык, скользят глубже — достают до гланд, заставляя захлебываться и хрипеть. Воздуха катастрофически не хватает, по подбородку течет слюна, а губы искусаны почти в кровь. Бедра двигаются заведенным метрономом с неутомимой силой, член каждый раз с оглушающе звонким шлепком входит во влажную тесноту, ритмично ударяя по простате, все ближе подталкивая к краю. Когда под закрытыми веками начинают взрываться галактики, а связанное тело судорожно и бесконтрольно дрожит, заставляя веревки безжалостно впиваться в мягкую плоть, пальцы покидают горло, позволяя сделать захлебывающийся вдох. Близко-близко… Ритм становится почти звериным. Ладонь вновь ложится на горло, приподнимая, притискивая еще ближе, почти спаивая две части в единое целое, сплетая друг с другом общим дыханием, пульсом — одним на двоих. В беззащитно выгнутую шею впиваются крепкие зубы, желая окончательно слиться, проникнуть под кожу и впитать в себя. На мгновение хватка размыкается, чтобы вплести в их музыку новую ноту — рокочущая бархатная вибрация «Гарррри!» сокрушительным цунами прокатывается по бьющемуся в путах телу, срывая с губ отчаянный вскрик. Жар, теснота и сладость чужого оргазма срывают последние скрепы контроля, и Люциус с рычанием вцепляется во взмокший загривок, взрываясь в выжигающем сознание и здравый смысл оргазме. Ослепительно. Реальность, крадучись, возвращается в комнату, напоминая о себе далеким боем часов и мягко стирая блаженную пелену с уставших любовников. Люциус осторожно отступает назад и, прежде чем развязать и привести в порядок своего мальчика, ласкает взглядом открывшуюся картину: алеющая под витками веревки кожа, бессильно опущенная голова, дрожащие ноги и стекающее по ногам его, Люциуса Малфоя, семя. Идеально.