His heart goes bum bum bum

Шуршание гравия под колесами автобуса. Джерард слышит этот звук даже сквозь наушники, в которых негромко звучит какая-то мелодия. Ему все равно, что это за мелодия, главное, что без слов. Слова только портят музыку. По-крайней мере такую музыку, которая ему нравится. Джерард слышит, как барабанит дождь по грязным окнам автобуса — их явно давно не мыли. Джерард смотрит, как по стеклу скользят капли, словно на беговом забеге. Джерард не делает ставки на какую-то определенную каплю, он просто наблюдает за ними молча, перебирая в пальцах листочки альбома. Трудно, когда ты знаменитый художник и писатель одновременно. Тебе приходится выполнять двойную работу сразу, ибо Джерард любит уделять время всем свои увлечениям, коих у него только два. Он так погружался в них, что смог зарабатывать деньги на рисовании и писательстве, а затем и вовсе прославился. Его узнавали на улицах, в торговых центрах, в парках, на конференциях, в музеях. Куда бы Уэй не пошел, за ним тянулась бы толпа поклонниц и поклонников, которые толкались бы, кричали и протягивали свои блокноты или другие вещи, чтобы Джерард только подписал их, коснулся своей святой ручки и расписался своей святой подписью. Сначала это забавляло, теперь — выматывает. Его романы про парнишу из Нью-Джерси стали настолько популярны, что по ним было снято несколько фильмов, получивших Оскар; с героями его рассказа выпускалось сотни или даже тысячи футболок, кружек, подушек, тетрадок — подумать только! — даже постельное белье. Конечно же, он не переставал писать и радовать своих фанатов, но тексты, по мнению самого Джерарда, выходили сухими. Не было в них столько жизни и яркости, сколько было в первых романах. По полу-пустому автобусу, в котором были только Джерард, пара девушек и один парень, сидевший позади Джерард, разлился электронный голос, сообщавший следующую остановку — остановку Уэя. Он положил телефон в карман, куда вскоре всунул наушники. Как только автобус остановился, и двери с шумом и небольшим скрипом открылись, знаменитый художник и писатель сорвался со своего места и поспешно вышел из автобуса, уже приготавливаясь взять из кармана джинсов сигареты. Чего только не было в карманах Джерарда. Он не любил носить с собой портфели или мужские сумки, поэтому все свои вещи складывал в карманы. Даже если вещь была слишком большая, ему, по-волшебству, удавалось ее засунуть в карман. На улице было сыро и мокро. Воздух был пропитан влагой. Этот город всегда был дождливым, и это устраивало Джерарда. Он любил творить, когда за окном такая погода. В лужах отражались дома и деревья только перевернутые, словно это был некий портал в другой мир. Оранжевый свет от фонаря разливался по мокрому асфальту, попадая на лицо курящего Уэя, когда тот встал около фонаря, чтобы покурить и немного передохнуть. Он нашел идеальное место, чтобы дождь не попробовал на вкус его сигару. Нынче пачка сигар дорогая, а просто так испортить одну штучку, ему было западло, не смотря на неплохие доходы. Выдыхая клочковатый светлый дым, он думал о разном и, в то же время, ни о чем. Мысли просто плавали в его голове, как плавают макароны в форме звездочек в бульоне. Джерард всегда ненавидел бульон. Докурив, бросив и растоптав сигару носком кеда, он отправился дальше. Уже виднелась пятиэтажка с облупленной красной краской на стенах. Не смотря на немаленькие доходы, Уэй не собирался съезжать со своей квартиры, которую ему подарили родители. С ней связано слишком много воспоминаний. Он просто сделал в ней ремонт, чтобы комнатушка выглядела красиво и по-буржуазии и не так угрюмо среди других коммуналок. Быстрым шагом залетев в подъезд, Джерард побежал по лестнице вверх на третий этаж. Лестничные площадки были усеяны дверями разных расцветок, чаще всего от черного до кирпичного. Добравшись до своей квартиры, он немедля просунул ключи в замочную скважину, повернул, послышался щелчок — дверь открыта. Отперев ее, Уэй зашел. В нос сразу ударил запах никотина, а в прихожей витал дым. Джерард тяжело вздохнул, переобуваясь. Он сразу зашел в гостиную, где на диване никто не сидел. Квартира была погружена в одиночество уже много лет, а ее владелец был также одинок и пуст, как и квартира. Джерард горько хмыкнул и прошел в другую комнату. В ней он не делал ремонт, ибо оставил эту комнату для самого сокровенного. У Джерарда, конечно же, было много девушек, но он никогда не пускал их в эту комнату. Эта комната секретна для чужих глаз. Эта комната с белыми, ободранными стенами; в этой комнате стоял запах нафталина и кислый, какой-то больничный запах — запах лисола; в этой комнате почти не было окон и мебели, кроме одного большого окна по середине и одного деревянного столика, на котором стояла в рамке чья-то фотография. Джерард подошел к деревянному столику и взял фотографию в руки, поглаживая стекло рамки большим пальцем. На фотографии был изображен улыбающийся парень с ослепительно милой улыбкой, светящимися жизнью глазами и взъерошенными темными волосами. Джерард обожал этого парня и обожал писать о нем маленькие зарисовки, рисовать его. Он обожал этого парня и было чертовски иронично, что он тоже был из Нью-Джерси, как вымышленный персонаж Джерарда, на романах о котором он зарабатывал ошеломляющие деньги, но сейчас это не имеет значения, ибо тот, кто заставляя его творить, кто заставляя его делать хоть что-то, жить — умер навсегда. Джерард ненавидит розы. Он ненавидит их очень сильно, поэтому когда видит в клумбах эти треклятые цветы, еле сдерживается, чтобы не разорвать их все. Эти цветы — причина, по котором парень из Нью-Джерси, который так глубоко засел в сердце Уэя, умер. Чертова аллергия, которую чертовы врачи начали лечить слишком поздно. Как бы сильно Джерард не бросался деньгами налево и направо, огромные сиреневые пятна расползались по коже Фрэнка — единственного, кого Джерард так любил. Бело-розовые таблетки разных размеров и форм никак не помогали, хотя были признаны лучшим лекарством от аллергии! Уэй упал на колени рядом с деревянным столиком, сильнее прижимая к груди фотографию — единственное, что осталось от Фрэнка. Каждый день, когда нежно-розовая краска заливает небо, смешиваясь с голубой, Джерард сидел в этой комнате, оплакивая единственного, ради кого он продолжал писать. Ради кого пальцы сами двигались по клавиатуре ноутбука, а слова так умело складывались в красочные, живые предложения, наполненные неподдельными чувствами. Джерард и сейчас пишет, но все это мертвое, ненужное. Нет больше тех чувств, которые цвели в Уэе, когда Фрэнк улыбался ему и говорил, что пора приступать к работе; что новый рассказ будет еще лучше, чем другие; что, когда Джерард закончит, Фрэнк наградит его поцелуем. Все это заставляло его творить, а теперь это все мертво, как и Джерард. Нет больше этих чувств, которые охватывают тебя целиком и полностью, когда рассказ рвется из тебя, готовясь разорваться тебя на части, главное вылиться в текст, когда ты бегаешь с писательскими схватками и ищешь блокнот и ручку, чтобы написать туда первые строки будущих творений. Все это мертво. Сердце отказывается биться, но почему Уэй тогда слышит это чертово «бам-бам-бам», от которого хочется сжать собственное сердце и раздавить его? Это «бам-бам-бам», которое отдается в висках и заставляет лезть на стенку от боли. «Бам-бам-бам» — Джерард просто живой мертвец.