Уроки доверия

"Я просто хочу моей конфиденциальности... Почему ты не можешь оставить меня в покое? Я просто хочу слышать тебя рядом с собой... Боже, ты не можешь просто побыть один?"

      Гюнтер сидел в пустом зале. Здесь тёмно-коричневые обои. На столе совсем рядом жалкая кипа документов. В них ничего, но без них Пруссия никто. Жалкие бумажки, в которых вся информация о нём. Доказательство его существования. Часы тикают. Дверь скрипит. Гюнтер не отрывает взгляд от окна. Он всё потерял. Слышатся шаги. Тяжёлые, неспешные. Пруссия ничего не чувствует. На плечо опускается рука. Широкая и грубая. - Пошли. Сопротивляться нет смысла.

***

      Возможно, сама судьба сводит людей друг с другом. А, может, это их личный выбор или случайность. Неизвестно. Однако Гюнтеру сейчас только и оставалось, что гадать. Когда стал никем, то надо как-то отвлекаться от угнетающих мыслей. Горький опыт ему известен: если зализываешь раны и всегда обращаешь на них внимание - только хуже будет. А вот Пруссия уже достаточно дерьма пережил, дабы зациклиться на той поганой мысли, что ничего не исправить. Не ребёнок, плакать не будет. Однако было одно но, которое теперь мельтешило всегда перед глазами. Скорее всего по причине того, что Гюнтер просто не умел хорошо прятаться и ещё не до конца всё понял, находясь в некой прострации, ничего не замечая и никого вокруг себя не видя. Странное состояние. Гадко и страшно одновременно. Хотя осознание всей проблемы пришло спустя долгое количество времени. Ему потребовалось две недели: просто понял, что отныне связан с тем, кому эта связь не нужна. Россия был свободолюбивым, ценил своё личное пространство и никогда никого к себе не подпускал. Говорил спокойно, мало. Делами если и занимался, то только если это и впрямь необходимо, остальное время тратил на отдых. Лентяй. И, естественно, Гюнтер всегда попадался ему на глаза. Пруссия ничего не мог с этим поделать. Вроде дом большой, пустующий, но каждый раз он натыкался на Александра и встречал на себе строгий взгляд. И ведь чёрт знает, о чём именно думал в те моменты Россия. Александру явно некомфортно в присутствии Гюнтера. Он часто на него поглядывал, будто изучал, как хищник жертву. Молчал, не заводил разговоры с того самого дня... Да вообще не говорил в его присутствии. Эмоции: вот как тут общались вместо языка. Пруссия чувствовал себя неуютно, словно его насильно засадили здесь. Давило всё что только можно: пыль, старые вещи, всегда заполненная грязной посудой раковина, завядшие почерневшие цветы, пожелтевшие обои, треснувшая штукатурка на потолке. Весь дом. Но стоит Гюнтеру предпринять попытку убраться в присутствии Александра - ощущает пронзительный взгляд. За ним внимательно следили, будто ожидая ошибки, чего-то, за что можно будет отчитать. Но вот когда России нет, убираться или что-то делать тоже не выходило. Когда Александр увидел убранную кухню, то ещё весь день ходил за Гюнтером хвостом. Наблюдал, но не начинал разговор. К вечеру же как специально раковину вновь заполнила грязная посуда, а кухонные тумбочки испачкались в кофейном порошке да разводах от чашки. И когда Пруссия пришёл чтобы поставить чайник, то в ответ на немой вопрос "зачем" увидел лишь злорадную ухмылку и взгляд, в котором будто читался вызов. Больше попыток навести порядок в этом доме Гюнтер не предпринимал. Всё слишком ново, дико, странно. Совсем не так, как было дома, по которому только и оставалось, что тосковать. Хотя тоска это больше мнимая, выросшая на привычке. Дома практически такая же обстановка, но она своя. Пускай Пруссия и не любил своего младшего брата, а перебравшихся к ним друзей Германии знать не желал, однако там хотя бы не было этого постоянного чувства опасности. Ощущения, что за тобой следят. Пускай надо было что-то решать. Надо было как-то добиться доверия Александра, хотя бы заставить его не смотреть на Гюнтера как на своего врага. Раз судьба так решила, то нельзя ей противиться. Как бы Россия этого не хотел. Первая попытка увенчалась полным крахом. Пруссия струсил. Они сидели за завтраком. Опять же молча, каждый сделал себе то, что хотел. Гюнтер пришёл раньше, завтрак у него скромный, всего лишь жалкая кружка с чаем да дешёвые затвердевшие хлопья со сливками, ибо молока не оказалось. Он нервничал, желая быстрее освободить кухню и избавиться от компании Александра. Но раз решился действовать, то нужно было. Менять что-то всегда жутко, но временами это просто необходимо. Как сейчас. Пруссия решил начать с элементарного: поговорить. И стоило ему только начать, как почувствовал на себе строгий осуждающий взгляд. Александр не отрывался от еды, просто ясно дал понять, что у него нет ни малейшего желания общаться. Выглядел он каким-то мучеником, словно Святой Себастьян, и присутствие Гюнтера лишь увеличивало это страдальческое состояние. Пруссия почувствовал себя ещё хуже, когда Россия ушёл, взяв с собой всю посуду, будто говоря этим действием, что не доверяет подобную банальщину Гюнтеру. А обычно каждый за собой мыл. Это бы разозлило, будь на месте Александра Германия, потому что по утрам оба выглядели одинаково: всем видом своим давали понять, что им меньше всего на свете хочется что-то обсуждать, даже если говорить нужно и есть темы, упоминание которых просто необходимо. Сейчас же Пруссия ощущал лишь неловкость, непонимание. Словно травоядное животное в клетке с хищником вынужден выживать, постоянно беспокоясь за свою сохранность. Но всё же сдаваться не стоило, верно? Одна попытка провалилась, вторая же могла одержать успех. Был иной способ. Не такой душевный, как Пруссия считал, но тут он мог хоть как-то помочь. Россия ежедневно слушал радио. Сидел за столом перед приёмником и слушал, подперев ладонью подбородок, сосредоточенно глядя на аппарат, стараясь не пропустить ни единого слова. Это единственный его выход в мир, ибо ко всему новому, в частности к самой технике, Александр относился предвзято, недоверчиво. Сегодня всё точь-в-точь также. Россия сидел перед приёмником, слушая монотонный голос, извещающий о недавних новостях в стране и мире. Гюнтер обычно в это время прятался в маленьком читальном зале на другом конце дома, библиотекой это место не назвать. Но раз он решил сблизиться с Россией, то надо делать шаги вперёд первым. Он просто сел рядом. Не на другой конец стола, как это обычно было, не через стул, а именно что рядом. Сел, уставившись на свои сцепившиеся в замок пальцы, лежащие на коленях. Молчал. Именно в нём здесь главный залог успеха, ибо Россия за эти недели ясно показал, что он не любит общение. Гюнтер не то, чтобы полностью разделял его чувства, но и не был против тишины, если не считать голос ведущего. В первую минуту всё было хорошо. Россия всё же заметил это вторжение в его личное пространство. Пускай кроме спокойного взгляда в свой адрес Пруссия ничего не получил. Александр даже не отодвинулся, и попытки не предпринял. Можно было ликовать, но Гюнтеру с каждой секундой было всё больше неприятно, странно. Вся эта тишина и игра в молчанку его в какой-то степени раздражала, однако что он может? Встать и закричать во всю глотку: "Да давай просто обсудим сложившуюся ситуацию!" он не мог. Если сделает, то чёрт его знает, как на это среагирует Александр. Он до чёртиков пугающий и непредсказуемый человек. От него ожидай и выстрела в спину, и внезапного спасения. И то, и другое Пруссия уже испытал на своей шкуре. Хотя сама мысль, что Россия только что буквально сказал своими действиями: "я не против", радовала, хотя бы чуть-чуть успокаивала. Молчание давалось с трудом, новости по радио угнетали и заставляли отвлекаться на то, о чём думать совершенно сейчас не хотелось, довольно часто упоминались какие-то проблемы, без которых и так тошно. Однако уже под конец вещания Гюнтеру немного, но стало спокойнее. Пускай паршивое чувство некого дискомфорта всё ещё царапало его изнутри. Не смотря на смирение России с новым слушателем, сам Гюнтер только через четыре дня решился на следующий шаг. Боялся, что Александр не привык ещё за первые два раза, надо было подождать. Но Россия и виду не подавал, что что-то у них изменилось. Просто сидели рядом и слушали радио. Что там говорили, Пруссия не всегда понимал, да и смысла это не имело. Пускай даже о конце света вещают, Гюнтеру плевать. Под конец третьего дня он радовался своей победе и, если быть полностью откровенным, стал чувствовать себя немного лучше. Постоянное ощущение тревоги ушло, словно успокоившись и приняв, что этим действием он Россию больше не задевает. Но вот вторая ступенька в их отношениях далась с гигантским трудом, Гюнтер вновь боялся. Он сидел, волнуясь и не понимая, как бы лучше ему подойти с этим вопросом к Александру. План оказался простым: предложить заварить России кофе. За пару недель жизни Пруссия выучил всё меню Александра, благо оно чуть ли не каждый день повторялось. И вот, когда они вновь сидели рядом перед радио, дар речи будто покинул Гюнтера, бросив его на произвол судьбы. Россия слушал новости, а Пруссия умирал от страха. Во-первых, потому что он ясно осознавал, что не сможет сказать всё так уверенно, как хотел. Во-вторых, потому что передумал и резко сменил план действий. Внутри всё кричало о том, что новая идея будет глупой. Александру она не понравится, среагирует резко, поймёт не так. Он же нелюдимый, лучше радоваться тому, что Гюнтер имел сейчас. Но нет. Раз он дал себе слово изменить эту тяжкую жизнь, то должен его выполнить. Гюнтер косо смотрит на Россию. Тот сидел всё также: подперев голову ладонью, вторая же рука лежит на столе, указательный палец легонько барабанит по столу в такт чужого голоса. Пруссия прикрыл глаза. Нет, идея слишком глупа. Ничего не выйдет. Или получится? Кто знает. Нервно сглотнув, простившись со всем, что было в прошлом, Гюнтер всё же протягивает дрожащую руку, накрывая широкую ладонь Александра своею, маленькой и горячей. Вроде совсем банальный жест, но Пруссия прекрасно понимал, как Россия относится к своему личному пространству, в особенности - к лишним прикосновениям. Александр резко дёрнул рукой, уже по привычке, однако не полностью выдернул её. Ладонь ещё лежала на костяшках пальцев. Гюнтер ошарашенно смотрел на поверхность стола. Тяжело дышал через нос. Чуял, что Россия посмотрел на него. Внутри всё сжалось от страха, пальцы невольно сжали чужую ладонь. Но самому поднять голову и посмотреть на Александра - неловко. Лучше уж изучать корешки книг и фарфоровые статуэтки на полках комода. Вот пастух с овечкой, а вот охотник с собакой... Но от ощущения пристального взгляда Императорский фарфоровый завод не спасает. Пускай он быстро пропадает. Гюнтер на секунду зажмурился, ожидая каких-либо слов или действий, но ничего. И это начинало пугать. Пруссия поднимает на Александра взгляд и видит перед собой хмурое лицо с широко раскрытыми глазами, полными непонимания. Но во взгляде нет ничего осуждающего или отталкивающего, напротив. Россия удивился. И, смотря в чужие глаза, Гюнтер невольно сжал ладонь Александра ещё сильнее. Тот и не заметил. На следующий день Гюнтер немного опоздал, решил себе чай заварить, а когда вода кипятилась, то по времени уже надо было находиться в столовой и слушать радио. У Александра не всё расписано по минутам, однако этот пункт всегда должен был выполняться. Его неписанное правило. Гюнтер сам был виноват и знал почему. Он никак не мог выкинуть из головы тот непонимающий взгляд, то принятие, от которого стало не по-себе. До сих пор не верилось, что Пруссия смог-таки добиться каких-то действий со стороны России. Даже если эти действия и заключались в обычном "подержаться за ручку"... Нелепо и глупо. И когда Пруссия вернулся в столовую с кружкой чая, Россия даже не посмотрел на него. Вроде уже ничего необычного в этом не было, однако Гюнтер тут же обратил внимание на маленькое изменение: рядом с Александром стоял пустующий стул, который Пруссия всегда пододвигал сам, а рука России лежала на столе совсем близко к чужому месту, только и дожидаясь, когда Гюнтер вернётся. Впервые за эти месяцы Пруссия улыбнулся, чувствуя себя нужным здесь.       Странно, но это малюсенькое изменение многое за собой повлекло. Уверенно чувствуя себя всё более значимым, Гюнтер заметил, как изменился взгляд Александра в его адрес. Уже не было этой внимательной слежки, пускай временами ощущалось, будто Россия изучает его. Пруссия прекрасно знал, что Александр ждал предательства. Но скажи он России, что он не собирается этого делать, тот не поверит. Он не доверяет даже родным сёстрам, давно закрыв перед ними двери. Но Гюнтер оправдает своё доверие. Пускай если навеки придётся застрять на этой второй ступеньке. Появившееся мизерное изменение этого консерватора буквально родило в душе Пруссии большую уверенность. Не столько осознание факта своей нужности, сколько принятие нужности в обыденной жизни Александра. Два стоявших стула у радиоприёмника вызывали сейчас доверия куда больше, нежели вооружённая армия. А в военном деле Гюнтер хоть немного, но разбирался. Но идти дальше казалось невозможным. Что сделать? Как не разрушить сложившуюся идиллию? Тут и пискнуть лишний раз страшно. Однажды Россия увидел Пруссию за телефонным разговором. Александр стоял на месте, опираясь плечом о стену, буквально до самого конца беседы Гюнтера с братом. И чему пугаться больше: внезапной заботе о старшем брате со стороны Германии или внимательному взгляду Александра, неизвестно. Но явно не двум фактам сразу, а то для слабого сердца Пруссии этот удар уж слишком большой.       Хотя повод для перехода на третью ступень дал о себе знать совершенно внезапно. В доме закончились продукты. Александр всегда брал с собой Гюнтера, не желая оставлять его одного. Пускай здесь вновь говорилось о недоверии, мысли о возможном предательстве, но всё же Пруссия тихо радовался. Не каждому же дню проходить за четырьмя стенами пустующего пыльного дома, который буквально на глазах разваливался. Однако тут всегда присутствовала одна проблема. Александр, привыкший к одиночеству, никогда не замечал что Гюнтер медленный, постоянно запаздывает и вынужден бежать за Россией, дабы успевать за ним. Обычно Александр оставлял Пруссию в запертой машине, но тут, опять же из-за второй ступени, разрешил составить себе компанию даже не спрашивая, а хочет ли Гюнтер прогуляться. К концу зимы снег ещё лежал повсюду. Холодно, дороги не очищены. Гюнтер замёрз сразу, стоило им только покинуть тёплый автомобиль и оказаться на улице. Пальто уже не согревало, шарф тонкий и предназначенный для лёгкой зимней погоды, обувь же изношенная, быстро промокшая в сугробах. Людей к вечеру совсем мало, а Россия ещё и хмурый с самого утра. Пруссия ощущал себя будто в ночном кошмаре. Выживет - герой. Нет - ну, увы, не все способны к подобному подвигу. Гюнтер сам не знал, как всё произошло. Он просто выдохся. Уже шли к автомобилю, дабы вернуться домой. У Пруссии ныли мышцы в ногах, горло горело, дыхание сбилось, велико желание упасть на первую скамейку. Хотя у него даже пакета не было в руке. А Александр как на зло спешил, всё быстрее и быстрее идя по тротуару. Будто специально, честное слово. Гюнтер, сцепив зубы, пытался нагнать, но уже совсем ничего не выходило. Нужен был отдых. В нём смешалась и злость, и обида, и детский каприз. Состояние, когда можно лишь хныкать, а не трезво оценивать всю ситуацию. И потому, поддавшись некому порыву, что зародился в его душе, Гюнтер из последних сил спешит, вцепившись в ладонь России, сжав её, а сам тормозит, заставляя Александра остановиться. Что Россия и делает, оборачиваясь и глядя на запыхавшегося Гюнтера. Пруссия смотрит с мольбой, просьбой хотя бы немного дать передохнуть. Не замечая, что сам лишь сильнее стискивает ладонь. Опускает голову, прикрывая глаза и пытаясь хотя бы немного отдышаться, пока появилась возможность. Да даже сказать что-то хочется, да вот сил нет, нужен воздух. Много воздуха. Россия терпеливо стоит, ждёт. Гюнтер не видит, как Александр разглядывает окружающую их местность, небо, автомобильную пустующую трассу, людей на другой стороне улицы. Терпит, молчит, не возражая. - Спасибо, - Пруссия говорит это хрипло, тихо, поднимая на Россию уставший взгляд. Красные щёки, нос. Александр сразу отвлёкся от обзора, обращая на Гюнтера внимание. - Да не за что, - Россия произносит это с таким спокойствием, словно сейчас вторглись не в его личное пространство, а просто пожелали приятного аппетита. Случись это месяц назад, то Гюнтер бы удивился, но сейчас он уже слишком устал, дабы делать какие-то выводы. Может лишь кивнуть. Даже не замечает, как Александр, всё ещё не вырвав руку, ведёт Пруссию к машине, уже не спеша и часто поглядывая в сторону Гюнтера. И когда на утро следующего дня Пруссия видит на столе приготовленный завтрак на двоих, то не может не смутиться. Что-то двигалось. Со скоростью улитки, однако двигалось.       Четвёртая ступень произошла буквально на следующий день после третьей. И вновь здесь был не продуманный план Гюнтера, а случайность. Проще сказать, даже глупость, странное стечение обстоятельств, заставшее врасплох в очень подходящий момент. Ужин Александр всегда готовил сам. Хобби у него такое, готовка. Единственный минус лишь в том, что желание убраться после готовки проявлялось безумно редко, смотря какое настроение было у России, но всё же нет идеальных людей. А готовил Александр и впрямь прекрасно, здесь Гюнтер спорить не собирался. За время совместного проживания по поводу кухни появился ряд неписанных правил, соблюдавшийся в строгом порядке и без исключений. Еду готовят они себе либо сами, либо Александр для двоих, когда у него хорошее настроение. Вдвоём на кухне появляться только если к чайнику или перекус, посуду моет Россия, и то когда ему захочется, а не когда раковина полная. Потому Пруссия пытался найти себе дело, ибо Александр пропадал на кухне уже второй час. Увы, у него ничего не выходило. То и дело хотелось заглянуть и увидеть, что там пытается приготовить Россия, а количество пыли в читальном зале убивало любое желание расслабиться там, так как хотелось схватиться за тряпку и хотя бы малость прибраться. Но горький опыт Гюнтера подсказывал, что сейчас подобное лучше не вытворять. Вдруг пошатнёт и так хрупкие отношения? Но вот из раздумий и странствий по пустынному дому его вытянул звон разбившегося стекла. Случись это дома, то Пруссия проигнорировал бы, Германия часто что-то ломал, ронял и после жаловался на эти неудачи Гюнтеру, ибо он старший брат и потому сразу же единственный во всём свете, кому можно пожаловаться. Увы, Германия умел только жаловаться своему брату, не больше. Однако сейчас Пруссия спускался по лестнице, по-настоящему беспокоясь и не понимая, что могло повлечь этот звон. Присутствовало чувство страха. Россия за это время дал понять что он, конечно, лентяй, но лентяй аккуратный к действиям, что попало из рук не падает, лишних действий нет, всё всегда выполнялось с максимальной точностью. И подобное явно выделялось на фоне этого образа, крепко засевшего в голове у Гюнтера. Поэтому Пруссия забывает про все негласные правила кухни, врываясь в комнату и останавливаясь на пороге, видя всё происходящее: Александр сидел на корточках, подбирая осколки разбитой керамической посуды. Либо большая тарелка, либо неглубокая салатница. Но уже не важно, что разбилось, то разбилось. Россия не обращает внимания на гостя, сосредоточенно нахмурившись и выискивая на полу маленькие осколки - крупные уже успел собрать. Гюнтер немного успокаивается. Могло быть и хуже. Во всяком случае, это хороший повод немного наладить отношения. Пруссия присаживается на корточки, поднимая с пола небольшой керамический осколок и пытаясь найти ещё один. Щурится, проводя кончиками пальцев по плиточному полу, но находит лишь маленькие осколки, что и на кончике пальца могли свободно уместиться. Хотя их тоже следовало бы поднять, но легче просто вымыть пол после уборки. Гюнтер ясно чувствует на себе неодобрительный взгляд Александра, когда находит очередной осколок и подбирает его. И Россию понять сейчас Пруссия мог. Не все любят, когда им помогают разбираться с совершёнными грехами. Найдя около семи осколков, Гюнтер поднимается на ноги, подходя к Александру. Тот уже выкинул свои находки в мусорное ведро и мыл в раковине руки. Пруссия, избавившись от мусора, замечает под струёй воды полупрозрачную алую полосу. - Ты порезался? - Оно всегда быстро заживает. - Может, тебе следует обработать? - Не вижу смысла. Пускай Гюнтер и говорил беспокоясь, Александр словно пытался отрезать и завершить этот разговор как можно скорее, словно его подобное безумно раздражало и выводило. И не будь Пруссия упрямым в этом плане, то послушался. Не пройди они три ступени, то попытался бы уже спрятаться где-нибудь и не высовываться. Но, узнавая Россию, Гюнтер спокойно разбивал практически все стереотипы, в которые он верил. И сейчас пошатнулся ещё один: Александрова забота о самом себе. Как человек с подобной репутацией он должен беспокоится за себя, быть сильным и внушать уважение, а что теперь? Плевал на своё состояние, говоря что царапина ерундовая. - Покажи, - Гюнтер тянется, желая ухватить Александра за ладонь, но Россия одёргивает руку. Байльдшмидт сжал губы, не прекращая попыток, ибо такое ребяческое немое "не надо" его не останавливало. Александр стиснул порезанную руку в кулак, подняв её, дабы Пруссия точно не смог увидеть, что там. Гюнтер не сдался. Он не замечает, желание просто сделать то, что он считал правильным и нужным, было сильнее. Элементарные правила его, Гюнтера, жизни. И эти правила отличались от правил Александра. Приходиться подпрыгнуть, дабы схватиться за запястье и заставить Россию отпустить руку. Он и не сопротивлялся, но вот чтобы разжать пальцы пришлось приложить усилия. На эти секунды пропали абсолютно все стены, все препятствия. Будто вся надуманная завеса растаяла, перестав существовать. Александр злился, ибо не желал, чтобы в его жизнь так вмешивались. Злился и Гюнтер, потому что для него подобное игнорирование своих недугов просто недопустимо. Пальцы России в крови, как и вся ладонь, когда у Пруссии выходит разжать кулак. Александр смотрит на Гюнтера сурово, зло, готовый в любой момент зарычать и ударить, защитить себя. Он выглядел как разъярённый тигр в клетке, готовый набросится просто за то, что его потревожили. Но и Байльдшмидт не чувствует себя загнанным в тупик - отвечает точно также, пускай и с другой злобой. Злобой за поведение. Раздражение матери, когда её ребёнок не в состоянии сделать нечто элементарное, чему его учили всё детство. - Ты успокоишься? - интонация в голосе России могла заставить сразу отступить. - Нет, - отрезал Пруссия, дёрнув на себя руку, доказывая, что сейчас ему совершенно не страшно. И не было. Гюнтер промывает рану, вытирает, не бережно, но и не без резких движений. Александр ничего не говорил, сверля Пруссию взглядом, ожидая от того абсолютно всего. Как от врага. Гюнтер же был слишком раздражён, дабы замечать это и переживать по поводу того, что все проделанные шаги бессмысленны и сейчас он спотыкается, падает обратно, на самое подножье лестницы. И пускай он прошёл всего три ступени, шанс сломать себе шею также велик, как и шанс получить от Александра по голове даже тогда, когда Байльдшмидт обрабатывал царапину йодом, перевязывал бинтами. Процедура прошла в молчании, неком напряжении и раздражении с обеих сторон. Но Александр не сопротивлялся. Не дёргался. Ничего не делал. Пускай стоило отрезать ножницами лишние бинты, Россия поднялся и ушёл, не проронив ни слова. Пруссия раздражённо проводил его взглядом, молча повторяя про себя, какой же Александр эгоистичный дурак, зануда. Что он постоянно делает так, как ему кажется нужным. Что для него нет никакого мира кроме себя одного. Вся эта его гениальность, все эти его таланты - фальшивка, игра на публику, проверенный сценарий. На деле этот идиот сам о себе не позаботится. И как же Брагинский сейчас бесил этим Гюнтера.       А утром вся злоба исчезла, погибла. Словно и не было её, будто всё вчерашнее оказалось глупым наигранным театром, в котором никто не хотел повести себя иначе. Пруссия даже не сразу понял своей маленькой победы, то, как подобным образом перескочил на четвёртую ступень их совместной жизни. Ведь он даже не задумался о том, что Александр мог его ударить и уйти, мог не позволить помочь себе. Но стерпел и доверился. Смотрел как на врага народа, позволяя Пруссии помочь. Но... На том всё и завершилось. Александр снял повязку быстро - и дня не прошло, царапины след простыл. Гюнтер с завистью смотрел на это, ясно осознавая, что ему такого счастья не ждать. Увы. Свои шансы быть чем-то полноценным он потерял. День за днём, а жизнь летела за окном. Свистит последняя метель. В доме воцарилось ледяное королевство. Холод, покрытые морозными узорами стёкла, пар изо рта и постоянная дрожь. Пруссия всегда прятался от зимы, пытался не находиться рядом с холодом. Но сейчас не было выбора. Его никто не спрашивал. Он был вынужден сидеть и мёрзнуть. Даже огонь в камине не спасал. Согревал слабо, дразня. Пруссия сидел у самого огня, надев на себя несколько слоёв одежды, укутавшись в одеяло. Но было холодно. Несмотря на всё, ему безумно холодно. В этой же комнате вещали новости по радио. И сейчас через каждые три слова - помехи. Шипение радиоприёмника мелодично сочеталось с треском дров. Наверное. Гюнтер поёжился, жмуря глаза и вжав голову в плечи. У него с собой не было чемоданов одежды - всего лишь саквояж, да и там по большей части были книги. Смешно... Его жизни настал конец, а единственное, что он забрал, прежде чем лишится всего, это несколько книжек на родном языке. И какие! Все - мифология. Его родная, древняя. Истории, что забыты и задвинуты глубоко в ящик истории. Они никому не нужны. Ровно как сам Пруссия. Гюнтер кашляет - к сожалению, его организм не был столь силён. Теперь он слаб. Всё утро кашлял. Пруссия не слышит, как выключается радио. Да и скрип половиц пропускает мимо ушей - мира вокруг не существовало, всё ограничивалось тёплым огнём в камине. Сейчас и здесь, не было ничего остального. - Слишком холодно? - голос Александра будто хватал за шкирку и выдёргивал из хрупкого кокона Гюнтера. Пруссия поднял голову, жалобно глядя на нависшего над ним Россию. Одного взгляда Александру хватило. - Пойдём, - и, не ожидая ответа, разворачивается, уходя. Гюнтеру не хочется вставать и идти, покидать нагретое место, но раз ему так сказал Россия - то надо. Пруссия неохотно поднимается, ощущает холод, кутается посильнее в одеяло. Оно доходило до самых лодыжек. Гюнтер послушно идёт за Александром - тот остановился у дверей комнаты, оборачиваясь. Зная, что Пруссия медленнее него, ждёт Гюнтера. В молчании, они поднимаются по скрипучей лестнице на второй этаж. Пруссия смотрит в пол, на меняющиеся ступени, покрытые пыльным тёмно-алым ковром с потускневшими узорами. Идут по коридору. Проходят читальный зал, закрытую на ключ комнату - Гюнтер не знал, что там - и останавливаются около третьей, предпоследней комнаты. Комнаты Александра. Пруссия чуть хмурится, не понимая, зачем они остановились здесь. Россия открывает дверь, Гюнтер готов провалиться сквозь землю. Здесь тепло. Из комнаты веяло теплом. Пруссия, поддавшись желанию, тут же прошмыгнул в чужую спальню без приглашения, лишь бы оказаться в тепле. Александр зашёл следом, закрывая дверь. - Сказал бы сразу, я и в твоей комнате топить начну, - сделал замечание Россия. Гюнтер остановился напротив Александра, пару раз непонимающе моргнул и посмотрел по сторонам. В спальне России стоял камин. - А у меня нет... - тихо ответил Гюнтер. - Тогда зимуй здесь, - заключил Александр. Об ином выходе из сложившийся ситуации он навряд ли думал. Однако эти слова подействовали совершенно не так, как должны были. Эти слова... Банальное разрешение находиться в тепле и не быть подвергнутым угрозе бесконечного холода, сыграли злую шутку с Гюнтером. Он был безмерно счастлив. Впервые за всё время здесь он по-настоящему чему-то радовался так искренне и по-детски наивно. И, в порыве этих радостных эмоций, он бросился к Александру, крепко обняв его, прильнув к чужой груди щекой. Россия вздрогнул, шикнув, пошатнувшись. Александр в недоумении смотрел на Пруссию, приподняв руки от неожиданности. - Спасибо. Спасибо, - повторил шёпотом Гюнтер, широко улыбаясь и жмурясь. Россия вздохнул.       Была ли это пятая ступень? Пруссия считал, что да. И на неё они перешли совместно: Александр - своим поступком. А Гюнтер... Свой глупостью. Иначе он назвать это никак не мог. Хотя пятая ступень - всего лишь половина. Пруссия планировал, что их будет двенадцать, если не тринадцать. Хотя, казалось, с каждой ступенью переход к следующей становился более непредсказуемым. Без планов. Просто момент, которым нужно воспользоваться. Пугало ли это? Немного. Каждый раз этот скачок становился всё более и более внезапным. Зима не желала уходить. За окном буран, Гюнтер греется в спальне Александра. Пруссия не перенёс сюда свои вещи, не воплотил свою мечту "маленького уютного гнезда". На прикроватной тумбочке лежала одна из спасённых Пруссией книг - это всё, что ему принадлежало в этой комнате. Россия обустроил для себя другую спальню. Гюнтеру спокойно. Он не просил Александра переезжать, не просил уступать - а, значит, и беспокоиться не нужно. И сегодняшняя ночь также выдалась умиротворённой. Горела настольная лампа, страницы приятно шуршали, когда их переворачивали. Глаза читали до боли знакомый текст. В книге многие абзацы и строчки выделены карандашом, имеются пометки красивым маленьким почерком на пожелтевших полях. Где-то страница склеена скотчем, а где - клеем, смотря насколько сильное было повреждение. Сам же Пруссия грелся под одеялом, слушая, как трещит огонь в камине. Ему хорошо. Пока не открылась дверь. Гюнтер закрыл книгу, выпрямился, с испуга прямоугольные тонкие очки съехали на кончик носа и Пруссия поправляет их, отвлекаясь от вошедшего в комнату Александра. - Я замёрз, - рыкнул Россия, объясняя причину своего появления в столь поздний час. Гюнтер кивает, кладёт книгу на край тумбочки, пытается слезть с кровати. - Да лежи ты, - бросил Александр, проходя к длинному шкафу из красного дерева и ища там что-то. - Вы уверены?.. - Уже определись: вы или ты, - только и ответил Россия, достав свёрнутое большое одеяло. Закрывает шкаф. - А то я запутался. - Прости... те, - Гюнтер, увы, не мог определиться. Возможно наедине с самим собой и мог бы, но не когда Александр рядом. - Достал уже, я тебя что, убивать собираюсь? - ворчит Александр, отбрасывая одеяло на кровати к Гюнтеру, кидая на опустевший матрас только что принесённое. - Нет, - к счастью, Пруссия уже достаточно сильно был уверен в том, что это правда. - Вот и кончай выкать, - Россия садится на кровать, стягивая носки. Ложится у самого края, кутаясь в одеяло, накрываясь чуть ли не полностью. Гюнтер смотрел на всё это с большим удивлением. Он был сильно потрясён происходящим. Оно было чересчур непривычным, неправильным по его мнению. Странным. Пруссия нервно сглотнул, но всё же выключил единственный источник света на прикроватной тумбочке и улёгся на свой край постели, повернувшись к Александру спиной. Дрова трещали в камине. За окном бушевал буран. - Спокойной ночи, - раздалось с одного конца кровати. - Спокойной... - тихо отвечает Гюнтер.       Весна пришла незаметно. Она была забыта. Пруссия уже поверил что больше никогда не увидит солнца и зелени, как тут снег начал таять. И он не представлял, что с этой весной отношения вновь перейдут, вот уже на седьмую ступень. Причём вновь внезапно. И... Не самым приятным путём. Гюнтер разбил вазу. Нечаянно - она выскользнула из рук. Набранные с заднего двора ветки вербы должны были украсить стол, но сейчас валялись на полу в воде и с грудой осколков. Пруссия не горевал, не обижался. Он покорно сел на корточки, собирая осколки. За осколками - достал новую вазу и поставил в неё ветки. За этим последовал вымытый пол в коридоре. За полом в коридоре - полы были вымыты на всём первом этаже. За полом следовали пыльные полки, поиски мусора... И так, увлёкшись, за жалкие четыре часа весь первый этаж будто заменили. Единственное, что ещё напоминало о прошлом: обои да потолок, с которыми Гюнтер не мог справиться. Забыв как-то о неписанном правиле по поводу уборки и кухни, Пруссия приготовил на ужин довольно много блюд, что наверняка будут стоять в холодильнике ещё неделю. Он попросту забылся, весна всегда ассоциировалась для него с генеральной уборкой дома, оттого он и не заметил, как наступил вечер. Как повернулся замок в двери и домой вернулся Александр. Ибо лишь когда в прихожей захлопнулась дверь, Пруссия очнулся. Он побледнел, поспешил в прихожую, но, стоило добежать до гостиной, он увидел Россию. Александр жмурился, с неверием глядя на люстру, где горели все лампы. Он в недоумении смотрел то на это явление, то на Пруссию. И обратно. - Россия, я могу объяснить всё... - Какого хера эта штука горит так ярко? - только и ответил Александр на весь поток испуганных слов. - Там только одна лампочка работала и я её поменял. Россия в недоумении посмотрел на Гюнтера. - Как ты, мать твою, достал до потолка? - Лестницей воспользовался. - Чтоб я сдох, - проворчал Александр, - ты хоть предупреждай. - А ещё я сделал ужин, - быстро заявил Пруссия, заставляя Россию ещё больше недоумевать, сколько дел проделал его сожитель за жалкие часы отсутствия Александра. Повисло недолгое молчание. - Лучше бы с этого и начинал, - уже спокойнее ответил Александр, расстёгивая шинель. - А то я всю дорогу только о еде и думал. Гюнтер слабо улыбнулся, кивая. Ему сделалось намного легче после этих слов. А от благодарности, что последовала после ужина - ещё приятнее.       Время шло. Казалось, что новые события никак не связаны с лестницей доверия. Александр больше говорит? Это нормально, ибо большая часть его монологов - ворчание, нелюбовь ко всем странам и поиск подвоха в абсолютно любой фразе. Александр доверил готовку и не ворчит про уборку? Это нормально, ибо России понравилась готовка Гюнтера, он сам сказал. Всё новое представлялось абсолютно обыденным, нормальным. Ничто не могло перепрыгнуть старые достижения. Даже если те и ощущались Гюнтером как нечто банальное. Александр много смотрит на Пруссию, а Гюнтер не замечает этого. Перебирает старые вещи в коробке, свободно складывая ненужный хлам в пакет для мусора. Россия начинает читать книгу, но кладёт её на колени, следя за тем, как Пруссия расставляет статуэтки на вымытой чистенькой полке. Александр не слышит что говорят по радио, опустив взгляд на ладонь Гюнтера, что накрывает руку России. Но Пруссия не замечает этого. - Надо сделать ремонт, - заявляет Гюнтер, рассматривая стену в читальном зале. - Да... - соглашается Александр, смотря на Пруссию сверху вниз. - Обои совсем дерьмово выглядят. Прости, конечно, но это так, - и когда у Гюнтера появилось столько смелости в выражениях?.. - Думаю, ты прав, - вновь соглашается Россия, не отрывая от Пруссии взгляда. - А ты что думаешь? - Я не хочу чтобы ты уходил из моего дома. - Что? - Гюнтер поворачивает голову, не совсем понимая слова Александра. - Я не хочу чтобы ты покидал мой дом. Пруссия свёл брови "домиком". Молчит. Он до сих пор не понимал, что именно ему пытаются этим сказать. Он ведь итак никуда не денется, пока его брат не отвоюет. А, учитывая активность Германии, спасения не ждать ещё лет как тридцать. Так к чему такие заявления? - И куда я пойду? Александр молчит. Гюнтер отвечает тем же, не хочет мешать думать над ответом. Россия пожал плечами. Лаконично. - Мне некуда идти, - объясняет Пруссия свой вопрос. - Естественно, я не уйду: просто некуда. Мне нигде не будут рады, я призрак. Всё. Ничего нет, это место единственное, где я могу быть хоть чем-то, - объясняет он свою позицию. Достаточно спокойно и тихо, без эмоций. Россия подходит к Гюнтеру ближе. Пруссия ждёт ответа на свой вопрос, хмуро, по большей степени устало, смотря на Александра. Возможно, он верно сделал, что открылся. Это ведь можно считать за ещё одну ступень?.. Хотя плевать. Сейчас, после вороха негативных мыслей, Гюнтеру хотелось отвлечься от них, а не думать о том, как угодить России. Нужен был элементарный отдых. Александр бережно кладёт ладонь на затылок Пруссии, и наклоняется, касаясь сухими губами лба. Гюнтер жмурится, съёжившись, вцепившись пальцами в свои плечи. - Ты не призрак, - коротко отвечает Россия, а после уходит. Слышится, как закрывается дверь. Пруссия стоит в пустой комнате, не понимая, что сейчас произошло. Россия провёл рукой по волосам, шумно выдыхая, стоило ему покинуть комнату. У обоих бешено бьются сердца. Гюнтер думает, что Александр ему доверился. Александр думает, что ещё немного - и окончательно бы сорвался. У обоих невольно краснеют щёки. Незаметно-слабо, но краснеют. Пруссия, не зная, что творит, спешит покинуть комнату. Россия всё ещё стоит за дверью и сразу же оборачивается, когда та открывается. Оба смотрят друг на друга широко распахнутыми глазами, будто узнали решение сложной задачи, что оказалась до боли элементарна. Гюнтер хочет что-то сказать. Александр опережает его, хватая за щёки и целуя. Восьмая ступень оказалась последней.