В стремлении тебя удивить

      От неизбежно промёрзшей под действием осенних ветров земли веет лютым холодом. Чуе кажется, что его спина, покрытая лишь синтетической тканью тонкой рубашки, скоро срастётся с влажным из-за частых дождей и ветров, дующих с моря, асфальтом. С каждым новым глотком воздуха его лёгкие протестуют всё больше, и он гадает, на какой минуте ему станет невыносимо больно: три с немногим часа он выдержал вполне достойно.       У него есть весьма увлекательное занятие — каждые пять минут пересчитывать все находящиеся на ночном небе звёзды. С учётом того, что положение облаков на небосводе стараниями агрессивного ветра меняется достаточно часто, это не настолько бессмысленно, насколько может показаться.       Сначала Накахара пробовал наблюдать за движением переменчивых, ежесекундно нагоняющих друг друга волн, но довольно скоро подобная слежка заявила о своей неэффективности. У подсчёта малышек-проколов в гнетуще черной пелене ночи была конкретная задача: удержать Чую от того, чтобы в который раз проверить стабильно несуществующий пульс мёртвого тела, лежащего по левую руку от него.       Тусклый, не набравшийся ещё сил полумесяц лукаво и нарочито медленно, будто дразня, выползает из-за огромной, пепельно-серой тучи, чтобы вновь запутаться в чёрных сетях её соседки. Вместе с ним меняет своё положение и Накахара: правая рука, ранее бывшая плотно прижатой о заледеневшим губам, ложится на влажный асфальт, окончательно теряя всё своё тепло.       Чуя невольно поворачивает голову влево и в семьдесят первый раз за последние три часа своей жизни зажмуривается, что есть сил хмуря тонкие полоски тёмных бровей. Потому что Дазай всё ещё мёртв и навсегда, начиная с этого самого момента, таковым и останется. Колотая рана прямо в сердце — не шутка, как ни крути. Впрочем, Чуе кажется, что он предпочёл бы по двадцать штук розыгрышей от этого невыносимого человека ежедневно на протяжении всей его жизни, нежели эту отстойную реальность.       Единственное, что он чувствует сейчас, что разъедает его плоть, проникает до самой глубины каждого органа и косточки, заставляя кровь вскипать, несмотря на лютый холод, — ярость. Чуя неимоверно зол на Дазая — именно на него — за то, что тот посмел умереть так бесстыдно рано, даже не предупредив. Чёртов суицидальный маньяк! Накахара уверен, что если от чьей руки и должен был помереть этот живучий таракан, то только от его самого. Ему должен был принадлежать тот нож, который недавно вонзился в сердце Дазая.       Вот только зол Чуя не только по этой причине. Ярость путешествует огненным шаром по венам ещё и из-за того, что Дазай точно знал, что делал и почему.       — Признайся, — произносит Осаму, плетясь позади Чуи в съедобном сомбреро и жуя огромное шоколадное мороженое в рожке, — ты удивился.       — Ещё чего! — надменно фыркает тот. — Мне нет никакого дела до тебя и до твоих закидонов.       — А вот и есть.       — А вот и нет.       — Наконец-то ты сказал это! — довольно ухмыляется Осаму, прислушиваясь к тихому рыку Чуи.       — Не удивился я, — шипит он, — ясно тебе, тупица?! Единственное, что по-настоящему меня удивит, — ехидно произносит Чуя, тыча Дазаю в лицо указательным пальцем, — это если ты своей никчёмной жизнью ради меня пожертвуешь. Готов спорить, этого не случится.       — То есть, — уточняет Осаму, догоняя вырвавшегося вперёд Чую, — ты отрицаешь такую возможность?       — Естественно я её отрицаю! Ты не настолько туп, разве что сочтёшь это подходящим способом суицида.       Чуя скалится полумесяцу, вновь показавшемуся из-за тучи, рывком вскакивая на ноги, промёрзшие и онемевшие. В этот раз гравитация вдоволь отыгрывается на том, кто годами нещадно крутил ею как хотел. Колени с силой ударяются о твёрдый асфальт; обе рефлекторно протянутые вперёд руки упираются в мёртвое, неподвижное тело; лицо, тут же скрытое рыжими растрепавшимися волосами, оказывается в двух сантиметрах от лица Дазая.       В течение нескольких невыносимо долгих минут Чуя ищет любой признак жизни, решивший себя проявить — ему абсолютно плевать какой. Но дыхания всё ещё нет, кожа за исключением участка, окрашенного в красный, по-прежнему мертвенно бледна и судя по всему не собирается останавливаться в том, чтобы терять свой цвет. Горячее дыхание Накахары достигает приоткрытых век, не вызывая никакой реакции. Живые раньше глаза — теперь только бесполезные стекляшки, которые впору использовать для каких-нибудь научных экспериментов.       Когда Чуя обнаруживает в себе желание вырезать их, чтобы забрать с собой, то издаёт один лишь короткий смешок, возвещающий мир о том, что сходит с ума. Он отчаянно опускается на асфальт, задирая голову к небу. Ему хочется сказать хоть что-нибудь, чтобы только не быть поглощенным этой мертвой тишиной. Чуя почти видит, как она подбирается к нему, стремясь завладеть его рассудком — а он проигрывает.       Накахаре вспоминаются многочисленные засады, проведённые в компании Дазая и его раздражающей болтовни. Похоже, он вечно хочет слышать те глупости, что раз за разом срывались с губ его напарника.       Двойной Чёрный — звучит устрашающе, просто Чёрный — убого. Любой черный рано или поздно превращается в серый…       Напарники… Чего он стоит без напарника? Без такого как Дазай? Нет, не так… Без Дазая?       Бессвязный бред заполняет собой все его мысли. Теперь больно не только дышать, больно думать — когда в каждом углу лабиринта его сознания прячутся призраки Осаму.       Он думает, что был влюблён. Определённо был, вот только любовью это назвать было нельзя. Потому что Чуя знает, что никогда не кинулся бы под ножик ради Дазая, и его тошнит от этого.       Ведь разве его не достаточно наказали за всё, что он сделал? Разве не хватит на этом издевательств над ним?       Его глаза наполняются влагой. Две капли проделывают солёные дорожки на бледной от холода коже прежде, чем Чуя осознаёт это. Вскидывает руки, чтобы стереть следы своего позора с лица, но натыкается только на свои окровавленные руки. Как только понимание настигает его в полной мере, он вскакивает, но в этот раз удерживается, пошатываясь, будто пьяный.       Возможно, он и есть пьяный — не от алкоголя и даже не от счастья. От смерти того, в кого, похоже, был влюблён, будто сопливая девчонка.       Приглушённый и задавленный, безумный смех достигает тёмных волн Токийского залива, а в следующую секунду Чуя с жалкими остатками сил бьёт ногой по неподвижно лежащему где-то там, далеко внизу телу. Ещё раз и ещё. Вот только ничего не происходит.       Ему отвратительно, и сейчас он уже ненавидит не Дазая, потому что, право же — ненавидеть мертвеца бесполезно, он ненавидит себя. Чуя не может толком сказать за что, но совершенно точно ненавидит.       Сейчас бы лечь прямо здесь и перестать чувствовать, но, вот беда, он не может. Пойти бы домой, но, вот беда, ему кажется, что он не помнит, где это. Отомстить бы, но, вот беда, у него совсем не осталось сил.       Словно холодный асфальт и отвратительно тускло сверкающие звёзды — ровно двадцать семь, не скрытых тучами — отобрали всё. Он выдыхает последний затхлый воздух, который потребовали беспрестанно ноющие лёгкие, и наконец поворачивается спиной.       Когда его ушей достигает сначала кашель, а потом и ехидный смешок, Чуя думает, что сошёл с ума окончательно и бесповоротно. Несколько лицевых мускулов — кажется, где-то под глазами — непроизвольно дёргаются.       — Я уж думал, — доносится до него знакомый голос, — ты здесь всю ночь пролежать собрался. Холодно, знаешь ли.       Шорохи за его спиной становятся отчётливей и громче. Вместе с тем его мышцы каменеют, отказываются сделать хоть движение. И холод здесь ни при чём.       — Э-э-й! Я с тобой говорю.       Но в ответ не получается произнести не слова. Чую будто лишили голосовых связок — сделали это совершенно безболезненно, но от этого не легче.       На его плечо ложится потеплевшая рука, нагло потряхивающая его тело.       — Только не говори, — горячее дыхание обжигает ухо, — что…       Фраза не находит своего конца. Зато губы, отдающие табаком и винным привкусом, синие и окоченевшие, почти бескровные, находят другие губы, так неожиданно, но желанно оказавшиеся живыми.       Чуя и не думает закрывать глаз — ему всё ещё нужно подтверждение в реальности происходящего. Он мёртвой хваткой цепляется за грязный коричневый плащ, не желая отпускать ни при каких обстоятельствах.       Наконец спустя несколько очень долгих секунд он отстраняется, пиная Дазая коленом, что есть мочи. Осаму сгибается пополам, давясь от полусумасшедшего, но искренне весёлого смеха.       Чуя разворачивается, подавляя в себе желание заехать Дазаю ещё и по роже, и чуть не бежит. Все равно куда, главное — подальше.       Пять секунд спустя его настигают. Тонкие руки обхватывают талию, на плечо опускается подбородок. Ударить хочется очень сильно, но Накахаре этих самых сил уже не хватает — кажется, этой ночью он потратил всё.       — Что, даже не хочешь узнать, как я это провернул?       — Плевать, — выдыхает Чуя прямо в губы Дазаю.