Мозаика

Сегодняшнее дело явно должно было пройти гладко. В Йоркшине как раз началась неделя аукциона; именно в это время приходило большинство заказов, как правило. Прямо удивительно, как сильна жажда этих толстосумов перегрызть друг другу глотки за всякую ерунду наподобие доисторической вазы или куска иссохшей кожи. Впрочем, неважно. Все равно это ничего не меняет. Заказы будут всегда, потому что люди никогда не смогут отказаться от убийств. Киллуа вышла из душевой кабинки, и, пока вытирала волосы, начала беззастенчиво рассматривать себя в запотевшее от влажного воздуха зеркало. Не нашла ничего интересного: равнодушное бледное лицо, тусклые синие глаза,торчащие ключицы, небольшая грудь с расслабленными от тепла сосками…дальше видно не было – зеркало было небольшое – но все остальное ей тоже было прекрасно известно. Стало досадно: ну надо же было родиться единственной бабой среди четверых братьев. Вот из Аллуки получилась бы очень даже милая девочка, но даже когда-то доверчиво смотревший снизу вверх братишка теперь уже наклонялся всякий раз, чтобы поцеловать ее в щеку – так он вырос. А про Каллуто и говорить было нечего: в детстве он был совсем как куколка во всех этих нежных кимоно; он носил их и до сих пор, но только строгий мужской вариант, также глядя на нее сверху вниз. Вот сволочи долговязые. Вспоминать про задание не хотелось совсем, идти на него – тем более, но кто ее спрашивал? Отец очень строго следил за всем, что касалось его отпрысков, в особенности – единственной и ненаглядной дочери. Выходить за пределы особняка, кроме заданий, на которые она выходила с одним из братьев, ей было нельзя. Раньше она возмущалась, метала молнии во всех смыслах, даже иногда сбегала, но ее неизменно находили и волокли обратно. Наказывать за побег обычно брался Иллуми, за истекшие с того времени годы совсем не изменившийся, и в какой-то момент она перестала пытаться и привыкла, хотя раньше такое казалось ей невозможным. Оказалось – очень даже возможно. Киллуа, протирая полотенцем влажные после душа волосы, недоуменно рассматривала приготовленное Иллуми платье: вечернее, длинное, из легкой тюлевой ткани, кроваво-красное; оно было бы последним элементом гардероба, которое бы она одела по доброй воле, но смысл выделываться и заявлять, что она против? Раз это нужно для задания… оставался простой алгоритм действий: одеть платье, распустить волосы, накраситься. Она поморщилась, разглядывая себя в зеркале: что за изврат вообще? Глубокое декольте, здоровенные каблуки, боевой раскрас. То, что она похожа на одну из этих девиц, сидящих рядом с богачами и взвизгливо хихикающих на каждое их слово, было очевидно. Обыкновенно ей не приходилось делать еще что-либо, кроме как тихо и незаметно выполнить задание, не привлекая к себе внимания. Именно поэтому ни внешность, ни возраст, ни что-либо еще о членах семьи Золдиков не знал никто, а если и знал, то отмалчивался – себе же во благо. Но сейчас это, очевидно, была работа под прикрытием. Правда, то, что работать придется только ей, она поняла, только когда увидела в дверном проеме Иллуми – одетого как обычно, с вечным выражением безразличия на лице. - До одиннадцати тридцати ты будешь находиться в зале аукциона и занимать вот этого человека, - брат протянул ей фотографию, - не отходи от него ни на шаг. Потом он повезет тебя в отель, и ты должна будешь ждать моего сигнала. После убей его. - А чем будешь заниматься ты? – Киллуа постаралась сохранить невозмутимое выражение лица, хотя она и была жутко раздражена. Абы какое задание отец даже не стал бы принимать, а это значит, что дело действительно серьезное. - Неважно. Выходим. Вот и поговорили. … У этого человека было круглое жирное лицо с заплывшими поросячьими глазками, мясистые пальцы с множеством перстней и противный визжащий голос. В зале аукциона он постоянно переругивался с кем-то по телефону, при этом собственнически положив руку ей на талию. Выторговав какую-то иссохшую руку за полтора миллиарда, он начал действовать еще более нагло. Киллуа стерпела все: и липкие ручищи на своем бедре, и приставания в машине, сальные глазки на декольте своего низко вырезанного платья, и похабные словечки. Она лишь игриво хохотала и деланно изворачивалась, теша себя мыслью, что уже меньше чем через полчаса этот пердун будет собирать ошметки своих яиц по всему номеру. Но пейджер, закрепленный на ее бедре, молчал. Как только они вошли в номер, то этот свин сразу же накинулся на нее. Мерзкий и мокрый язык у нее во рту, узкие лягушачьи губы, пальцы-присоски на ее заднице. Она оторвалась и рассмеялась как можно более игриво, заявляя, что ей надо подготовиться к долгой утомительной ночи, и направилась в ванную. Сигнала не было. По истечении пяти минут толстосум уже нетерпеливо окрикивал ее из комнаты, оставалось только тянуть время как можно дольше. Паника кольцом сдавила ей горло, но приходилось делать вид, будто ей это нравится. Раз Иллуми сказал не трогать этого старика до сигнала, значит, все нужно соблюсти до мельчайшей детали. И снова эти мерзкие, как дохлая жаба, губы, вонючее гнилостное дыхание у нее на шее, липкие руки под платьем. Ее уже начинало откровенно трясти от отвращения, но приходилось терпеть, изгибаться будто от удовольствия и снова хихикать. Эти бесконечные минуты будто растянулись в вечность; ярость уже начинала клокотать в ней. Еще никогда она не хотела убить так сильно, как сейчас. Как она это сделает? Скорая смерть – слишком просто и милосердно с ее стороны. Вспороть ему живот, не задевая внутренностей, чтобы он понаслаждался видом выпущенных кишок? Или сначала стоит раздавить его яйца, а потом заставить сожрать? А вот это уже заманчиво звучит. И вот тихий писк пейджера, наконец, прорезался сквозь шумное надсадное пыхтение этого борова. И все-таки это скучно. Она осознала это, когда он захлебывался собственным криком, придерживая окровавленный пах. Так, что он там говорит? Не убивай, прошу, он заплатит ей больше, чем тот, кто его заказал, только не убивай, не убивай… в общем, ничего интересного. Осталось только всадить руку ему в сердце. Того, что сюда сбежится вся охрана, она ожидала с равнодушием. Ведь все равно не найдется никого хоть отдаленно интересного и способного ей противостоять. Как и ожидалось: глупые угрозы, опрометчивые клятвы «размазать по стенке», а потом лишь сплошная алая взвесь, испачкавшая стены. Ну вот, теперь еще и руки мыть. В зеркале отражение было, так скажем, неважное: тушь потекла, помада размазалась, волосы похожи на гнездо, а слой пудры уже не скрывал злого, выступившего пятнами, румянца. Еще и платье испачкала немного – какая досада. Туфли натерли ей ноги, и Киллуа с трудом поборола мысль снять их и пойти прямо так. Ни сил, ни времени поправлять макияж у нее не было. Только руки вымыть…хотя от крови вряд ли когда-нибудь удастся отмыться. И, конечно же, она тщательнейшим образом сполоснула рот. Было бы время – вымыла бы с мылом, но скоро сбежится полиция и прочая шушера, а проблем ей и так хватило сполна на сегодня. То, что это был ее первый поцелуй, она осознала, только когда вышла из номера на слегка подкашивающихся ногах. Но никаких эмоций это и не вызвало, даже не возмутило. Подумаешь, поцелуй…можно подумать, что ей есть для кого его хранить. Она уже давно поняла, что дело наемного убийцы не может касаться только какой-то части тебя. Если ты являешься чистильщиком, зарабатываешь им, посвящаешь этому жизнь, то вполне естественно, что и эту часть себя ты отдашь. На часах было уже ноль-ноль четырнадцать. И именно в тот самый момент, когда Киллуа, на ходу собирая мешающиеся волосы в пучок и планируя, как устроит Иллуми крупный разнос, в конце коридора появился человек. Снова охранник? Судя по тому, как он застыл, вряд ли – иначе он бы уже со всех ног бежал навстречу своей смерти. Значит, не интересует. Она просто прошла мимо. И через пару ударов сердца почувствовала крепкую хватку на своей руке. - Киллуа? – прохрипел парень, вынуждая обернуться. То, что какой-то незнакомый человек знает ее имя, да еще и позволяет себе ее трогать, выбило ее из колеи на несколько секунд. Этого времени вполне хватило, чтобы выхватить взглядом его общие черты – анализируя, вспоминая, примеряясь. Темные взъерошенные волосы, широко распахнутые, будто от шока, глаза, сильные пальцы. Глубокий голос. Ничего знакомого. - Киллуа? – снова повторил он, поворачиваясь к ней полностью и устремляя цепкий, полный странных эмоций взгляд. Это выбило из колеи еще больше. Никто еще не произносил ее имени таким голосом. Его вообще мало кто мог знать. Только семья – больше никто. Но ни отец, ни дед, ни мать, ни тем более братья не звали ее так. Не смотрели безумными глазами. - Откуда ты знаешь мое имя? - то, что вопрос был наиглупейший, она поняла только тогда, когда парень отпустил ее руку и внезапно прижал к себе – крепко, до хруста в костях, до вышедшего из легких со свистом кислорода. От него странно пахло. Так, будто она знала этот запах раньше. - О Господи, - прошептал он, обнимая ее еще крепче и утыкаясь лбом в ее плечо. Когда опомнилась и вскинула руку, намереваясь вспороть ему горло, он перехватил ее ладонь в сантиметре от своей шеи и поднял на нее взгляд. Заморгал часто-часто, будто сдерживая слезы. Но она, разумеется, не обратила на это внимания. - Откуда ты знаешь мое имя? – повторила Золдик свой вопрос, вглядываясь в чужое лицо напротив и мысленно просчитывая силы этого парня. То, что он не так плох, как тот сброд, она поняла сразу же: аура абсолютно обычная даже после пристального осмотра, а вот хват железный, из чего можно сделать вывод, что он явно не чья-то шестерка: обычный мусор не смог бы отразить ее удар. Черт, он бы даже не успел заметить, как его сердце оказалось бы у нее в руке. При рассмотрении этот парень оказался гораздо младше, чем ей привиделось: он был совсем молодой, со странным болезненным румянцем и карими, по-детски светлыми глазами, и из-за этого он показался неожиданно юным, как ребенок. Хотя это могло оказаться просто ужасно правдивой иллюзией. А он будто и не понимал, что она у него спросила, продолжая сжимать ее руку. После ее повторного вопроса он ненадолго закрыл глаза и отпустил ее, будто бы пытаясь унять эмоции, и не воспользоваться моментом было бы безбожной глупостью с ее стороны. Поэтому Киллуа мгновенно отпрыгнула, готовясь к сражению. Он продолжал молча стоять на одном месте – возможно, собираясь с силами – так же не открывая глаз и ничего не предпринимая. У этого странного парня, скорее всего, были некоторые преимущества в рукопашном бою: он был гораздо выше, а костюм явно был ему маловат и натянулся на плечах. Но это все ерунда; на самом деле внезапно проснувшаяся интуиция заставила ее так напрячься. Это о чем-то, да и говорило. И вот он, стремительно побледневший, открыл глаза – и посмотрел на нее странным, нечитаемым взглядом, сразу же переставая быть похожим на взъерошенного, ошалевшего от счастья подростка. Будто бы постарел. - Кто ты такой? – спросила Киллуа, вставая в боевую стойку и сосредотачивая нэн. В ладонях стремительно потеплело, заискрилось и затрещало – давненько она не использовала эту атаку. Почитай, как испытала ее ради любопытства на паре подопытных «крыс», так на этом все и закончилось. Плохо дело, если он окажется сильнее. Придется позориться - вызывать Иллуми и просить помощи. В груди защемило от ярости, стыда и злости: еще никогда она этого не делала. Никогда не унижалась до подобного. И вот теперь этот незнакомец, не успевший ничего сделать, просто стоял и смотрел на нее – а она уже просчитала план отступления. - Не делай вид, будто знаешь меня. Я все равно тебе не поверю, - Киллуа с раздражением вскинула руки, уже мысленно просчитывая траекторию движения и силу разряда. Так, чтобы аж изжарился и попахивал дымком – и никак иначе. Он слишком сильно ее взбесил. - Я не собираюсь сражаться с тобой, - сказал незнакомец просто. Поднял руки в примирительном жесте и начал подходить к ней – твердыми, уверенными шагами. Будто ни во что ее не ставит. - Да пошел ты, - прошипела Киллуа сквозь зубы и рванулась с места. Ноги заныли, в руках затрепетало холодное синее пламя, а в груди бешено стучало сердце: все ее тело запело, зажило своей жизнью. В венах забурлила кровь в предвкушении… И тут он просто увернулся. У-вер-нул-ся, мать его.Внезапно исчез с поля зрения. Его нэн даже не была активирована, так что на несколько долей секунд он выпал из зоны ее восприятия. - Киллуа…- тихо прозвучал сзади его голос. Она стремительно обернулась и перенаправила удар, вложив в атаку еще больше нэн и распуская губительно-острые нити молний далеко за радиус поражения обычного человека, чтобы уж наверняка. В нос ударил удушливый запах горелых волос, выбившихся из пучка, а руки от отдачи почти что вывернуло, но оно того стоило: там, где раньше стоял этот ублюдок, лишь одиноко дымилась кучка пепла. Но о том, что он не от тела, она догадалась слишком поздно – чужие руки обвили ее, крепко прижимая к горячему даже сквозь два слоя ткани телу, и это был практически тот самый момент, когда она безжизненной грудой упала бы на пол, если бы не… - Я не собираюсь сражаться с тобой, - прошептал хрипло ей на ухо усталый голос. И этот парень просто сжал ее в тесном кольце из рук еще сильнее – так, будто не хотел отпускать ее от себя ни на шаг. Такая явная близость – острая, напряженная, на грани смерти – заставила ее судорожно сжаться и потерять еще несколько драгоценных секунд. - Кто ты такой, мать твою? – хрипло выругалась она, ощущая иррациональный трепет перед ним, перед теми возможностями, которые он имеет. Он просто стоял и обнимал ее – не зажимал в стальной хватке, не пытался раздавить, не собирался даже просто сорвать платье и затащить ее в одну из этих комнат. Его поведение не вписывалось ни в один эмоциональный шаблон, какие мог применить по отношению к ней противник. Но и быть не может, что он и правда знал ее когда-то. Не знал же? Память не отозвалась ни на один момент. Абсолютная пустота. - Неужели ты и правда не помнишь меня? – снова проговорил он ей на ухо. Поднял руки, намереваясь прикоснуться к ее лицу, но остановился на полпути. Вместо этого он схватил ее за плечи и повернул к себе лицом. Поймал взгляд, вглядываясь, пытаясь найти в нем что-то. На Киллуа внезапно напала абсолютная апатия. В его движениях не было и капли враждебности – только что-то болезненное, странно знакомое, на грани срыва. Просто внезапно стало неважно, что он может сейчас воспользоваться заминкой и убить, даже глазом не моргнув. Судя по гримасе, исказившей его лицо, он не нашел в ее взгляде того, что искал. Хват его рук у нее на плечах стал гораздо сильнее, а кожу обожгло от внезапно для нее высвободившегося нэн. Его аура была просто чудовищной даже по ее меркам: даже аура Иллуми не наводила на нее такой трепет. Она заструилась меж его пальцев, обволакивая его тело, вспыхивая и причиняя почти физическую боль просто от нахождения рядом с ним. Его явно снедала ярость – настолько сильная, что еще чуть-чуть – и взорвется, снося все на своем пути, кроша в пыль и сжигая в пепел. Ее аура тоже обеспокоенно зашевелилась в ответ, забурлила в жилах, прорвалась наружу. Киллуа с некоторым облегчением и каким-то злым удовлетворением вперила в незнакомца уничтожающий взгляд; слава богу, он перестал носиться с ней как с тухлым яйцом. Он начал воспринимать ее всерьез. Теперь все стало гораздо проще. Стало проще атаковать его, не оглядываясь на эмоции и нечитаемый, болезненно-острый взгляд этого парня. Потому что теперь он стал просто таким же, как и все. Теперь он стал ее противником всерьез. - Я убью его, - прохрипел он, зажмуриваясь и отстраняясь от нее. Кожа на месте его хватки защипала, начала сходить лоскутами вслед за отстраняющимися ладонями. Киллуа и не поморщилась – отпрыгнула подальше, концентрируясь и собирая нэн для новой атаки. Ремешки туфель затрещали, разрываясь, и она двумя движениями отбросила их в сторону, становясь босыми ногами на холодный мраморный пол. - Где он, Киллуа? – спросил он, глядя на нее остекленевшими, ничего не выражающими глазами. Его лицо будто бы окаменело, лишаясь и крохотной доли эмоций, и если бы не полыхающая, жаждущая крови аура, охватывающая все его тело от кончиков стоящих торчком волос до пят, то можно было бы подумать, что он абсолютно равнодушен. - Кто – он? – зло ответила она вопросом на вопрос, - может, уже объяснишь, что происходит и что тебе от меня нужно? Я тебя совсем не помню и не понимаюнихрена из того, что ты мне говоришь. Я даже не знаю твоего имени. Было бы неплохо, если бы он ответил. Но если и не ответит, то не страшно – хоть удастся нанести незаметный удар с тыла, сейчас явно незащищенного. Стоит воспользоваться его эмоциональным состоянием; что-то подсказывало ей, что если ударить его сейчас – он не сможет увернуться. - Просто скажи мне, где твой брат, - простонал парень, сжимая кулаки и со страдальческой гримасой закатывая глаза, - где этот чертов ублюдокИллуми? Киллуа вздрогнула, на секунду теряя контроль над нэн и прерывая готовящуюся атаку. Откуда он, нахрен, знает имя Иллуми? Откуда он знает о их родственной связи? Кто он, вашу мать, вообще такой? Ситуация разрешилась самым неожиданным образом: рядом абсолютно бесшумно появилась знакомая до мельчайших деталей аура, а меланхоличный голос старшего брата раздался над ухом тихо, как всегда равнодушно. - Кого я вижу, - прошелестел Иллуми. Незнакомец в десятке шагов от них выглядел устрашающе: глаза полыхали, а черты красивого юношеского лица неузнаваемо изменились, исказились до безобразия. - И-ллу-ми, - будто с трудом выдохнул он, сосредотачивая в руках бешеное количество нэн и прогибаясь к полу, готовясь рвануть. Киллуа вспомнила, как легко он увернулся от ее самой быстрой атаки, за считанные доли секунд оказавшись за ее спиной, и похолодела. - Он очень быстрый, брат. Почти невозможно увернуться, - тихо проговорила она. У этого парня не было очевидных слабых мест, и идти напролом сейчас, когда он так разъярился, было неосмотрительно и опасно. - И кто ты у нас такой являешься? – спросил он, будто не слыша ее. Противник напротив в бешенстве расширил горящие огнем глаза и оскалился, а его нэн хлынула просто чудовищным потоком. - Я убью тебя, - четко и внятно заявил он, не отрывая взгляда от ее старшего брата. Иллуми же только фыркнул в ответ. - Ты разве не помнишь, почему все сложилось именно так, а не иначе? Он вздрогнул; его хлещущий изо всех щелей гнев будто заткнули изнутри пробкой; лицо разом побледнело, принимая странное выражение, будто он чем-то подавился. - Это была случайность, - хрипло пробормотал он. - Конечно же. По праву ли ты носишь сейчас имя одного из лучших Хантеров в мире, в то время как ты не смог разобраться даже сам с собой? Незнакомец не ответил; Киллуа показалось, что все эти непонятные слова, брошенные как бы невзначай, задевали его гораздо больше, чем любая, даже самая сильная атака. Стало любопытно: о чем же Иллуми говорит? О какой такой ошибке прошлого? И какое это имеет к ней значение, если она ничего не помнит? - Киллу, уходим. Быстро, - так же равнодушно ответил Иллуми. Киллуаневеряще подняла на него взгляд. Неужели он тоже это понял, только взглянув на него? - Я не отпущу вас, - прорычал незнакомец, смотря мимо нее, поверх ее плеча – прямо на непроницаемое лицо старшего брата. На его рубашке затрещала ткань, разрываясь по швам и обнажая рельеф напряженных до предела мускулов и проступивших под кожей жил и вен. Какое устрашающее зрелище. Перед тем, как пустота засосала их в свои недра, чтобы выплюнуть потом в совершенно ином месте, Киллуа успела запечатлеть в своей памяти чужое лицо прямо напротив своего: и страдальчески изогнутые брови, и жесткую складку у рта, и выражение его глаз. Абсолютно осознанное, полное странной, до боли знакомой эмоцией, проникающие прямо вглубь, под неподатливые, зачерствевшие пласты сознания. Боль пришла сразу же. Заныла в перетруженных руках, защипала на плечах, застучала в мозгу маленькими молоточками. После схлынувшей волны адреналина будто разом проснулось все тело, протестующе и капризно ноя. - Вот блядь, - выматерилась Киллуа, разминая затекшие плечи и пытаясь контролировать дрожь в ногах. Иллуми не стал зацикливаться, перенеся их сразу же в свою комнату. Она сделала вывод, что он не хочет сейчас предавать огласке то, что с ними случилось. - Кто этот чертов псих, который чуть не вышиб мне мозги? – спросила она, - откуда он знает мое имя? Твое имя? Откуда он знает про нас? Сколько вопросов – и только один лаконичный ответ. - Не сейчас, Киллу, - флегматично изрек Иллуми, повернувшись к ней спиной и удаляясь к выходу. - Как это – не сейчас? – прошипела Киллуа, идя за ним вслед, - Иллу, ты, наверное, шутишь? Он схватил меня за руку и позвал по имени! Ладно, предположим, что это не так важно. Но он знает твое имя тоже, и он знает, что мы – родственники. Я не удивлюсь, если он знает про нашу работу, про папу, маму, деда – вообще про всех! Она перевела дыхание и продолжила уже более спокойно: - Иллу, он явно не просто мусор. Он отразил все мои атаки. Не большинство, а все. Понимаешь, о чем я говорю? Иллуми остановился на пару мгновений на пороге, и она сказала самое страшное свое предположение: - Он будто знал, как я буду атаковать, понимаешь? Он будто заранее это видел. Будто раньше уже сражался со мной и знает все мои атаки и движения, - она сглотнула сухой ком в горле, - или будто был рядом, пока я тренировалась. Иллуми молчал. - Он все спрашивал у меня… - Киллуа продолжала говорить, даже не проанализировав, а стоит ли это делать вообще или нет. Наверное, перенервничала. Еще бы, ведь при одном только воспоминании становилось дурно. А выуживать из памяти этот его отчаянный последний взгляд совсем не хотелось. Уж слишком сильно он скребет что-то внутри. - Он спросил, помню ли я его. А потом разъярился и спросил про тебя. Сказал, что убьет… - Киллуа, - остановил он поток ее слов, - он и пальцем не коснется меня, я обещаю. Но это пока все, что я могу сказать тебе. А сейчас мне надо к отцу. И он ушел, мазнув длинными волосами по косяку двери.

***

- Прошу, выслушай меня, - прошептал тот самый парень. Он был грязный, весь в саже; на чумазом, перепачканном лице явственно выделялись ослепительно белые белки глаз, а одежда была изорвана практически в клочья и вся вымазана. Он смотрел на нее, прижимая к бокам выпачканные по локоть руки и будто не решаясь подойти. - Ты должна понять меня, Киллуа. Я не мог иначе, понимаешь? – он, наконец, подошел к ней нетвердыми, хромающими шагами, протягивая навстречу руки. Встал вплотную и прикоснулся к ее лицу. От него явственно и тошнотворно пахло дымом, но она не могла отстраниться. Просто не могла – тело не слушалось ее совершенно; создавалось ощущение, что она деревянная чурка, не способная сопротивляться. А он тем временем огладил кожу кончиками перепачканных пальцев, смотря абсолютно безумными глазами и рвано выдыхая. - Они отняли тебя у меня, понимаешь? Они отняли тебя, - его голос прозвучал глухо, как просьба, как мольба о еде, о отдыхе, о сне – о том, что в первую очередь необходимо для поддержания жизни. - Я не хочу, чтобы они отняли тебя снова, - он наклонился к ней, прижимаясь мокрым лбом и открывая запекшиеся губы. Пальцы скользнули дальше, обнимая щеку и зарываясь в волосы. Его взгляд был все такой же невменяемый, что на контрасте с этой непрошенной нежностью смотрелось по-настоящему жутко, как гротескная маска. От такого взгляда стыла кровь в жилах. - Я хочу, чтобы ты никогда больше не уходила, - шепнул он, закрывая глаза. Застывающая вязкая субстанция на ее щеке внезапно обожгла острым запахом ноздри, и она поняла, что никакая это не сажа. Это кровь. …Дыхание сорвалось, раздирая горло; Киллуа резко села в постели, проведя рукой по мокрому лицу и пытаясь избавиться от колкой дрожи, пробирающей позвоночник и разбегающейся по всему телу. Впервые за всю свою жизнь она испытала настоящий страх – страх перед этим незнакомцем. Но не перед его силой, или, по крайней мере, не только перед ней. Кто же он такой? Чего он хочет от нее? Что это за чувство, которое не дает ей покоя все это время? Киллуа откинула со лба промокшую насквозь челку, щурясь на прорезающий комнату бледный свет из окна. Она решила, что во что бы то ни стало остановит его. Кем бы он ни был.

***

Все изменилось. Киллуа с недоумением выслушала отца, заявившего, что она уезжает на запад, в город К-мер с Иллуми на пару через два дня. - Отец, я не понимаю, - растерянно пробормотала она, пытаясь отгадать причину столь внезапной перемены планов.Хоть это и было очевидно, но даже думать не хотелось, что тот псих всему причиной. - Киллуа, - прерывает ее Сильва. Он вел себя все так же, как всегда, за исключением некоторой доли беспокойства, сквозящей в позе, в суровой складке возле рта, во взгляде льдисто-синих глаз, - тебе следует послушаться меня. Поверь, сейчас это необходимо. Молчание почти ощутимо начало давить на виски, отчего собственные догадки показались еще страшнее, еще оглушительнее. - Отец, расскажи мне, кто он такой. Пожалуйста, - Киллуа подошла ближе, садясь рядом с отцом и поднимая на него умоляющие глаза, - я совсем уже ничего не понимаю. Иллуми не хочет мне ничего объяснять, а тот парень… отец, он и правда ненормальный. Он просто псих. В горле пересохло; Киллуа отвела взгляд в сторону и проговорила едва-едва, облизав сухие, как наждак, губы: - Он спросил…спросил, помню ли я его. А потом сказал, что убьет Иллуми. Она поймала себя на том, что избегает смотреть в глаза отцу. Ей казалось, что это потому, что она опасается выдать когтящий сердце страх. А вовсе не то, что этот парень вызывает в ней еще какие-то эмоции, кроме отвращения. - Киллуа, - она почувствовала его руку на своей макушке. На нее сразу же теплой приливной волной накатило спокойствие, будто бы отец через это простое движение смог передать ей часть своей уверенности. Сильные пальцы взъерошили светлую челку, отчего она фыркнула, поднимая взгляд. - Мы просто по-быстрому разберемся с ним, обещаю, - услышав эти слова, Киллуа и правда поверила, что так и будет. Это же отец – он не говорит чего-то просто так. Тем более – не делает опрометчивых поступков. - Ладно. Но надеюсь, что это ненадолго. - Можешь не сомневаться. Она уже отстранилась и встала, намереваясь уйти, как Сильва сказал ей вслед: - Выезжаете завтра утром. А пока собери вещи. Киллуа молча кивнула и вышла из покоев отца. На перекрестке между коридорами, ведущими в комнаты, она остановилась. Прислушалась к себе: в груди отчетливо и тяжело бухало обеспокоенное сердце, а под закрытыми веками на долю секунды вспыхнул становящийся ненавистным образ. Отец никогда не поступает неправильно. В отличие от Киллуа. Поэтому она достала из кармана телефон и, набрав номер, приложила к уху. - Миллуки? У меня к тебе предложение.

***

На фотографии он казался гораздо более беззаботным и юным. Маленькая, немного зернистая – видимо, снятая наспех на камеру телефона –но зато настоящая. Подтверждающая его существование. Существование человека по имени Гон Фрикс. Которому на проверку оказалось всего семнадцать лет – столько же, сколько и ей. Киллуа с жадным любопытством вглядывалась в скудные строчки, за которые заплатила такую цену, что и вспоминать тошно. Миллуки откуда-то достал списки всех участников аукциона, а из них вычислить ее нового-старого знакомого было просто: из вереницы имен и приложенных фотографий мелькнуло единственно нужное. Вроде бы сложного мало, но это же Миллуки – он просто из вредности мог накатать гораздо большую плату, но, когда надо, она умела быть очень убедительной. Тем более времени до утра осталось совсем мало. Гон Фрикс. Гон. Чертов психопат. Сумасшедший сталкер, который одним ударом мог вполне разломить напополам тот отель, светло и невинно улыбался ей с фотографии, по-детски непосредственным жестом почесывая затылок. На контрасте с ней черные строчки на фоне белой бумаги смотрелись еще более скупо. Имя, возраст, дата рождения. Семейное положение: неизвестно. Специализация: неизвестно. Ранг: неизвестно. Местонахождение: неизвестно. Отец: Джин Фрикс, местонахождение неизвестно. И все. Все, что вообще можно было узнать.Но и этого хватило, чтобы осознать до конца: она совсем не помнит его. Ни одна из этих строчек не навела ее на какие-либо мысли, догадки, обрывки воспоминаний. Незнакомец – нет, теперь уже Гон - широко улыбаясь, смотрел на нее с фотографии. Киллуа, закрыв глаза, откинулась на кровать – прямо на кучу вещей, которые намеревалась забрать с собой в путь. Прислушалась к себе снова, пытаясь собрать разрозненные части событий в одну цельную картину. Слова Иллуми, перекрытый поток заказов, этот внезапный отъезд, беспокойство отца… «Я не отпущу вас». Золдик, вздрогнув, широко распахнула глаза. Ну конечно! Как можно было этого не заметить?

***

- Гото, свяжи меня с нашим гостем, - без лишних прелюдий заявила Киллуа, услышав как всегда учтивый ответ главного дворецкого через телефон, - без глупостей. Он, так и не сказав в ответ ни слова, повесил трубку. Повесил, мать его, трубку! Киллуа с силой жахнула свою прямо об аппарат. Жалкий кусок пластика заметно деформировался – ну вот, теперь мама будет выносить мозг из-за того, что она ломает их имущество. Страшно представить, что она сделает, когда узнает, что ее дочь собирается сделать сейчас. Перед глазами стремительно замелькали лестницы, коридоры, огромные пустые залы и пролеты, которые она могла пройти даже с завязанными глазами и ползком. Всю свою жизнь она прожила здесь, так что почти что успела стать частью этого безмолвного дворца. Где же среди этих покоев мог затесаться простоватый на вид парень с беззаботной улыбкой и непонятным прошлым? Правильно – нигде. Неужели это могло значить то, что она когда-то выходила отсюда? Или Гон врет? Странно, но ей все меньше начало казаться, что второй вариант – ложь. Потому что если бы он лгал, то не сидел бы сейчас на диванчике напротив Гото, держа в руках чашку с чаем. - Киллуа. Не спрашивал – утверждал. Снова смотрел на нее тем самым взглядом, от которого будто перебирали ледяными пальцами внутренности. - Молодая госпожа, - Гото учтиво поклонился, избегая ее взгляда и незаметно пряча за пазуху свои излюбленные монетки. Сразу все стало ясно: судя по всему, ему было велено как можно дольше сдерживать незваного гостя. Ладони взмокли, а сердце в груди потяжелело – присутствие Гона давило, мешало дышать, заставляло навострить уши и вытянуться в струнку. Он тоже поспешно встал – в простой, свободной одежде, в которой наконец стал похож на семнадцатилетнего подростка –и все так же продолжая держать в руках чашку, видимо, не зная, куда ее деть. Руки его дрожали. - Гото, оставь нас, - сказала она негромко. Подошла к диванчику и села, вперив пристальный взгляд в дворецкого. Даже не глядя наГона, она чувствовала его взгляд на себе; от него будто бы шел зуд по всей коже, заставляющий нетерпеливо и смущенно ерзать. - Молодая госпожа, мне было велено… - Прошу тебя. Он промолчал некоторое время, обдумывая, и, наконец, развернулся, намереваясь уйти. - Спасибо за все, Гото-сан, - сказал Гон. Судя по интонации, он улыбался. У Киллуа, сквозь тяжелый набат пульса в ушах, на периферии сознания пронеслись очередные догадки. Снова кусочки мозаики, снова полунамеки и размытые фразы. Почему Гото вообще впустил его? Почему Гон повелся на провокацию, позволив задержать себя? - И Вам спасибо, Гон-сан. Золдик повела плечами, чувствуя целящиеся с углов цепкие моргающие глазки камер. Если повезет, то Гото прикроет их надвигающийся разговор. Если же нет…что ж, прощай, спокойствие. Надолго, если не навсегда. Все потому, что ни отец, ни Иллуми, и, судя по всему, ни дед с матерью не хотели, чтобы она поговорила с ним. Чтобы он рассказал ей то, что считал правдой. - Расскажи мне, кто ты такой и откуда ты знаешь меня. Знаешь все про меня, - она развела руками в стороны, жестом показывая, о чем именно он знал: о том, где и как пробраться в поместье, о семье… о ней. Гон едва заметно вздрогнул, когда она подняла на него взгляд. Поколебался – буквально пару секунд. А потом весь как-то поблек и осунулся, отводя потухший взгляд в сторону. - Мы были… друзьями. Много лет назад. - Сколько именно лет? - Почти что пять. В двенадцать лет? Киллуа прищурилась, изучая глазами профиль Гона, будто пытаясь выловить хоть тень лжи и сомнений. Чтобы потом встать и заорать, что она никогда не поверит, что он просто психованныйублюдок, нагло бросающийся опрометчивыми словами. Но чем дольше она смотрела, тем четче и ярче становилась картинка – как через камеру. Черты раньше будто были смазаны, с трудом пробираясь до ее сознания через заслон из сомнений, страхов и неприязни; раньше он был просто тем, кого надо победить. А теперь она поняла, что он просто человек. Такой же живой и эмоциональный, как и она. Тоскующий. - Выслушай меня, Киллуа, - Гон глубоко вздохнул, все так же пряча взгляд. Негромко продолжил: - Нам было по двенадцать, когда мы встретились на экзамена на Хантера. Ты тогда смеялась…говорила, что тебе было просто скучно, и ты сбежала из дома. С нами также проходили наши друзья – Леорио и Курапика, - произнося эти имена, он будто оживился: лицо просветлело, а тонкий ледок отчуждения будто растаял под напором нахлынувших воспоминаний. - Ох, ну и весело же нам было! На втором этапе мы чуть не надорвались на готовке этих здоровенных кабанов. Я помню, как ты взбесилась, когда мы не смогли отнять мяч у председателя Нетеро, - он, не сдержавшись, широко улыбнулся и фыркнул. После осекся, - ну, в общем, мы с Леорио и Курапикой экзамен сдали… а ты нет. Не сдержалась… - Убила кого-то? – бесстрастно спросила она. - Ну да, - он мигом посерьезнел, - и только из-за этого ты провалила экзамен. Ушла домой. Она вздрогнула, услышав это слово из его уст. Сразу же проясняются многие детали: и то, откуда он знает про поместье, и то, как он вообще смог сюда пробраться, и его панибратские отношения с Гото… - Но мы все равно пришли и забрали тебя, - он снова улыбнулся на этих словах – широко и радостно, щуря будто бы повлажневшие, светящиеся каким-то внутренним светом глаза. - А потом мы пошли на Небесную Арену, там познакомились с Зуши и Вингом, осваивали нэн… А потом столько всего случилось…и не счесть. За один вечер и не расскажешь, - он виновато почесал затылок. Расслабился: заметно изменилась поза, переставая быть такой напряженной и сжатой. Стало ясно, что это были явно хорошие воспоминания. - И что же случилось потом? – спросила она. Странное предчувствие обожгло изнутри холодом, колкой дрожью пробираясь дальше и проходя прямо под кожей. Ничего хорошего она не услышит. И она оказалась права: Гон вновь потух. Но только не так, как в первый раз: тогда это было скорее смущение и страх оказаться отторженым ею с первых же слов. А тут – другое. Не было уже ни напряжения, ни опасений, ни злости. Он замолчал не потому, что не хотел выпускать наружу неприятные воспоминания.Он просто с трудом доставал их наружу: медленно, ужасно медленно и мучительно открылись его губы, а то, что он начал говорить, будто выкорчевывалось из-под черствой земли, под которой было похоронено. - Понимаешь, у меня тогда была цель – найти своего отца. Он оставил меня совсем маленьким именно из-за своей работы. Я всегда хотел знать, что же такого хорошего в ней – в этой профессии Хантера, ради которой он даже бросил родного сына, - Гон провел языком по пересохшим губам, закрыл глаза. Ссутулился, отчего будто вдавился в диванчик, стремясь провалиться сквозь пол. - И когда мы, наконец, смогли найти лазейку…способ увидеться с ним, - Фрикс снова замолчал, беззвучно шевеля губами, как старик, не слышащий самого себя, - я поступил очень дурно. По отношению к тебе. Дурно? Киллуа смерила всего его от кончиков волос до пят цепким взглядом, пытаясь выхватить хоть какой-то намек, хоть что-то, похожее на подсказку. Но ничего – только абсолютно перегоревший дотла парень, сидящий напротив, который мигом сумел превратиться в бледное подобие самого себя. - Я заставил тебя подумать, будто отец мне нужен больше, чем ты. Будто бы моя цель была мне дороже, чем ты, - и тут он резко открыл глаза, смотря с отчаянием, с мольбой, с ненавистью, с бесконечной тоской, - но это было не так! Не было и не могло быть кого-то важнее тебя, понимаешь? Он застыл, приподнявшись и кусая губы, будто бы пытаясь встать и подойти к ней, но ему что-то мешало. Киллуа же молчала – ей просто нечего было сказать. Его слова прозвучали так…смущающе. Так бывает, когда ты случайно видишь или слышишь что-то очень личное, интимное, не предназначенное для чужих газ. Стало стыдно и ужасно неловко, хотя, казалось бы, куда уж дальше. А Гон, закрыв глаза, сказал негромко: - А потом ты ушла. Даже записки не оставила. Когда я, дурак, спохватился и помчался сюда снова, меня просто не приняли. Сказали, что ты не хочешь меня видеть. Оо…- протянул он, как-то невесело и горько усмехаясь, - я сначала раздолбил все двери. Потом пошел напролом – и через Мике, и Канарию, и через Гото-сана... Он умолк. Киллуа, будто бы примерзнув к дивану, не могла сказать ничего в ответ. Ее будто оглушили – хорошенько так, со вкусом и смачно ударили по голове. Действительно, она не чувствовала своего тела, а в голове звенело, как от удара. - А потом я проломился к вам туда, в холл, и увидел, что у вас были похороны. Именно из-за них-то твои родичи и не выходили, чтобы приструнить меня – некогда было. Я все гадал, где же вы все…где же спряталась от меня ты, - сказав это, он будто снова начал собирать силы для продолжения, как перед атакой. Все так же сидел, сложив смуглые, огрубевшие от тренировок и солнца руки, молча собирая дыхание, будто перед последним рывком. - Оказалось, что они были твоими, Киллуа. Невероятно, но именно сейчас она вспомнила свой сон – тот самый, в котором она увидела перепачканного с ног до головы кровью ее близких Гона. Вспомнила его страшный, полный безумия взгляд, его путаные извинения, его руку у себя на щеке…вспомнила наравне с тем самым ощущением, которое завладело ею во сне. Ощущение, будто она неживая. Просто-напросто маленькая деревянная чурка. Потому что и сейчас она тоже абсолютно ничего не чувствовала. - И что? – прошелестела она неподатливыми губами. - И все. Не хотелось знать того, что же случилось потом. Стало невыносимо жутко; Киллуа почувствовала, как медленно, но верно проникает внутрь липкие ледяные щупальца ужаса. Внезапно вспомнилось то, как он взбесился, увидев Иллуми. Если он не лжет…то сразу же становится понятно, что именно вызвало его ярость. Она попыталась представить себе его двенадцатилетнего: добродушного, веселого и простого мальчишку. Почему-то именно такие черты казались наиболее реалистичными, будто бы она собирала пистолет лишь с помощью мышечной памяти. Она также вспомнила себя в двенадцать лет и тут же поморщилась: ей не нравилось вспоминать то время, когда она вела себя как ребенок. Иллуми потратил на ее воспитание чудовищное количество времени, пока она не поняла, что ничто не изменится от ее сопротивления. Не сказать, что она сразу же отказалась от него; просто когда-то, спустя множество попыток побега и проведенных наедине с собой часов стало ясно, что ничто уже не изменится. А потом все эти годы слились для нее в одно серое пятно: семья, работа, тренировки, семья, тренировки, работа… больше ничего не было. И в ней царило равнодушие. Будто вакуум засасывал все ее сторонние мысли и желания. А тут вдруг – Гон. Ворвался в ее жизнь, буквально за пару дней растормошил сонное оцепенение – будто сунул руку ей прямо в грудь, промеж сочно хрустнувших ребер, стремясь извлечь из этого вакуума все те мысли, страхи, опасения и надежды, которые Киллуа считала давно похороненными. И это пугало – вызывало отторжение, сходное по силе с естественным желанием организма избавиться от яда. - Занятные выдумки ты мне тут рассказываешь, - Золдик расслабленно откинулась на спинку дивана, лениво поглядывая на него из-под ресниц. Гон не шевелился; так и продолжал сидеть с закрытыми глазами, сжимая руки и не говоря ни слова. Его будто присыпали пеплом: полоса серовато-синей бледности поползла от щек ко лбу, вискам, подбородку, шее, а на скулах заиграли желваки, будто он пытался прожевать что-то очень твердое. - Ты – ужасная сладкоежка, - тихо начал он, - ты потратила весь свой выигрыш от Небесной Арены – а это были двести миллионов дзени – на сладости. Особенно сильно ты любишь шоколадные шарики. Твой тип нэн – трансформация, и основном ты преобразуешь ее в разряды электричества. Тебе не нравится убивать людей, потому что не видишь в этом смысла.Ты терпеть не можешь красный перец, и если найдешь его в еде, то сразу же выплюнешь. Ты – соня, и способна проспать столько, сколько тебе позволят обстоятельства. А еще, когда ты улыбаешься, то у тебя на левой щеке появляется ямочка. Ты очень сильно смущаешься, если тебя поцеловать туда, хотя…ты смущаешься в любом случае, куда бы я тебя не поцеловал. Когда он открыл глаза, Киллуа ощутила, как вакуум в груди с хрипом расходится по швам. Постепенно происходила отдача: клубок из эмоций, как пресс, начал давить ей на желудок, на легкие, на мочевой пузырь, и в этот абсурдный, абсолютно идиотский момент момент она осознала, что может вот-вот описаться. Ладони вспотели, а горло будто сдавило обручем. Она внезапно вспомнила о отце, о брате, о всех своих родных, и ужаснулась, представив их лица после того, как они узнают, что она их ослушалась. Ей показалось непонятным и абсурдным именно то, что она сейчас спокойно сидит с этим не пойми кем и слушает его бред. Ну, может, это у него способность такая – мозги запудривать? Уму непостижимо, как она только могла так просто выслушать его и даже – хоть и на пару минут – допустить, что это правда. Чтобы хоть как-то успокоиться и восстановить способность мыслить трезво, она зажмурилась до цветных пятен под веками и попыталась восстановить дыхание. Побег, экзамен на Хантера, Небесная Арена, тренировки нэн, город Йоркшин, отец Гона…их разрыв и похороны. Ее похороны. Что за бред? У нее возникло стойкое ощущение, будто ее легкие полны соленой воды: дышать было очень больно, почти невозможно, а соль будто жгла глотку изнутри. - Ты что, серьезно сейчас все говорил?.. - захлебываясь собственным дыханием, прохрипела она. Он не ответил; продолжал смотреть на нее этим своим светлым и искренним взглядом. Хотя это и был просто обман, но он был настолько искусный и тонкий, что до ужаса хотелось поверить в него. Затем он неожиданно встал, роняя на пол жалобно звякнувшую чашку, и приблизился так быстро, что Киллуа, застигнутая врасплох, очнулась только когда они замерли друг напротив друга. Мышечная память сработала безупречно: ее рука с выпущенными когтями уперлась ему в горло, но он даже не обратил не это внимания. - Я не врал, - сказал Гон хрипло, весь подобравшись и окаменев, будто перед атакой. От него так и валил жар – буйная смесь из пробуждающейся ауры, нарастающего гнева и отчаяния, - у меня есть свидетели, много свидетелей того, что я говорю правду. А если не веришь – твой поганый братец все тебе скажет. А если не скажет – я ему руки оторву. Что-то ей подсказывало, что он сказал это не для красоты. На смену смятению и панике пришла ярость – настолько оглушительная, что ее затрясло от макушки до пят, как от мощного разряда электричества. - Ты меня бесишь, - прошипела она. В висках заклокотало пламя, отчего лицо Гона поплыло, а собственная пробуждающая от всплеска ненависти сила стала разрастаться, теснить изнутри, требуя выхода. - Если ты вздумал провести меня, то не на того напал. Я скорее умру, чем поверю тебе. Его лицо внезапно будто свело судорогой, лишаясь всякой красоты; он зажмурился и отшатнулся, с силой проведя рукой по лицу и судорожно вздыхая. Глухо сказал: - И что ты прикажешь мне делать? - Проваливай отсюда и не возвращайся. - Как скажешь, - он, убрав руку, посмотрел на нее пустыми глазами, - только заберу голову твоего братца как сувенир, и уйду. Ты меня больше не увидишь. - Попробуй. *** Пот тек градом, разъедал солью ранку на нижней губе; Киллуа, переводя дыхание, слизнула выступившую кровицу и утерла испарину на лбу, чуть морщась от ломоты во всем теле, смахнула челку со лба. В подвале, где она тренировалась, было настолько сыро, что воздух почти ощутимо давил на нее своей тяжестью; в нем витал тонкий запах гари, и вдыхать его было совсем неприятно, но приходилось. Ей же самой казалось, будто она превратилась в один сплошной заряд, способный поразить все на своем пути. Пока она тренировалась, никакие мысли не посещали ее, и в голове царила блаженная пустота – свобода от постоянных раздумий. И сейчас, после тренировки, входить в нормальное состояние было неприятно вдвойне. Наконец-то, новая техника была практически полностью освоена. Она рассчитала быстроту его реакций и предполагаемую силу ударов, изучила все его повадки и манеру сражения. Потом, когда они с Иллуми таки уехали и поселились в маленьком аккуратном доме, она только и могла делать, что работать над совершенствованием собственных способностей. Она не могла сказать точно, узнал ли кто о их разговоре или нет, но ни родители, ни дед, ни братья – никто и словом не дал понять, что знает. Раньше ее это бы взволновало, заставило бы испытывать неконтролируемые приступы паранойи, но не в этот раз. Киллуамолча собрала вещи и без пререканий уехала с таким же немногословным Иллуми в какое-то захолустье. Мелькающие виды из окна дирижабля превратились в плоский карандашный рисунок, все оттенки зеленого, голубого и коричневого просто плавали в воздухе, не волновали, не вызывали ни злости, ни отторжения, ни разочарования. Все стало другим, неуловимо размытым и равнодушным, будто сквозь пелену. Поэтому она не препятствовала отъезду. Она вообще ничего не чувствовала. Если Гон быстрый - надо стать еще быстрее. Если Гон сильный – надо стать еще сильнее. Ей доставляла удовлетворение мысль о том, как она встретится с ним, сразится и прервет течение его жизни. Это было единственное, что вообще вызывало у нее какие-либо эмоции. Она представляла, как сомкнет руку у него на горле, как хрустнут кости, как последний вздох вырвется из его окровавленных губ, как обмякнет под ней сильное, такое неуязвимое тело. Как потухнет огонь в его глазах, переставая преследовать ее во снах каждый раз. - Я убью его, - пообещала она самой себе, растягивая слова и наслаждаясь их звучанием, той отрадой, которую они приносили. Она убьет его – и все закончится. Даже сейчас, спустя больше двух месяцев после их последней встречи, она чувствовала, как ненависть разъедает ей внутренности. Но как бы она не была сильна, Гон из ее снов все равно уходить никуда не собирался. Приходил, тормошил, вел куда-то, вечно говорил о чем-то и смеялся. Вытягивал из глубин подсознания то, о чем она всегда старалась не думать. То, как она вела себя во снах, вообще разрывало все рамки. Киллуа не могла поверить в то, что это именно она так легкомысленно позволяет ему прикасаться к себе, щекотать, отводить волосы за уши, целовать в ямочку на щеке. И более того: ей не верилось, что вообще можно быть такой абсолютно, чисто и безобразно счастливой. Это была лишь иллюзия. Каждый раз, каждое утро она приучала себя к этой мысли. Втравливала ее себе в сознание, в подкорку мозга, чтобы во сне снова разорвать все путы, потянуться навстречу чужим рукам, прижаться к груди и снова заглянуть в эти бессовестно правдивые глаза. Ничто не помогало: ни изнурительная тренировка, после которой она не чувствовала своих ног, ни теплый душ, ни горячий ромашковый чай перед сном. Все равно, она до паники продолжала бояться того самого момента, когда заснет. ...странно, но ни кровать, ни теплые объятия одеяла, ни ощущение легкой полудремы не уходят. Ей было хорошо лежать так; не хотелось ни вставать, ни шевелиться, ни даже дышать. Блаженная лень растекалась по ее телу. - Эй! Ты что, до сих пор спишь? Киллуа просто лежала, стараясь не шевелиться – пусть думает, что она еще не проснулась. Но не тут-то было: она почувствовала, как теплые объятия одеяла расступились, впуская проблеск яркого солнечного света и поток свежего воздуха. Она тихонько застонала, натягивая одеяло обратно, и тут же услышала рядом – прямо над собой – радостный смех. - Нам уже давно пора вставать, – и с этими словами он лег сверху, прижав ее всем своим весом. - Отвалии, - Киллуа попыталась было спихнуть с себя наглеца, но он лишь навалился еще больше. Стало ужасно душно и жарко, как в парилке, и она отчаянно забарахталась. - А ну быстро слез с меня! - Я смотрю, ты уже окончательно проснулась? – одеяло сдернули и отбросили в сторону, и она на секунду ослепла от огромного количества солнечного света, зажмурилась и потерла глаз. Картинка появлялась постепенно: сначала контурами, которые становились все отчетливее и полнее, а потом – цветом. Солнечно-карим, теплым, светлым, как кленовый сироп. Глаза Гона. Он смеялся, нависнув сверху и прижимая ее к кровати. Его волосы повисли сосульками, от него пахло мылом и свежестью, а лицо, шея и плечи были покрыты капельками воды – очевидно, он умывался. Киллуа притянула его за шею к себе, улыбаясь, и взъерошила жесткие волосы на затылке. Он тоже прижался в ответ, найдя холодными пальцами ее плечо и принимаясь вырисовывать на нем какие-то завитушки, поглощая ее нежное сонное тепло. -Ай, холодно же, - проговорила она негромко, наслаждаясь ощущением чужой близости. Этот прекрасный в своей хрупкости момент было страшно спугнуть. - Сама виновата, - так же вполголоса ответил Гон, поднимая на нее взгляд сощуренных в улыбке глаз. Солнечный свет щедро заливал его, играя бликами на влажных волосах, на смугловатой коже и в глубине глаз, у маленького пятнышка зрачка. Что-то ощутимо царапнуло ей кожу в районе ключиц, и Золдик на проверку провела по его щеке и подбородку пальцами. Как и ожидалось. - Ты что, не брился? - Ой, - он отстранился с виноватым выражением и погладил лицо рукой: щетина забавно зашуршала в ответ. - Все, иди и не возвращайся, пока не сбреешь все, волосатое чудовище, - она шутливо спихнула его с себя и отвернулась. Чистый и радостный смех распирал ей грудь изнутри, заставлял ее тихонько ерзать и широко улыбаться, - потом проверю на наличие при себе лишней растительности. - О, и как, если не секрет? - Я так понимаю, тебе показать? Она, не дожидаясь его ответа, резко села на постели и притянула его к себе. Она успела различить лишь растерянный и шалый взгляд Гона, ощутить его дыхание на своем лице, прежде чем ее засосало в утробную, влажную темноту. От нее странно пахло свежестью, теплом и мылом. …просыпаться после такого сна было неприятно. Сердце всегда частило, сбивалось с ритма, торопилось куда-то, а образ веселого и счастливого Гона еще долго вставал перед закрытыми глазами. Вот и в этот раз, напополам с наполняющим легкие, но не дающим облегчения кислородом, Киллуа почувствовала, как ее душит боль. Но не физическая – та бы даже близко не причинила столько страданий. Хотелось пить, а голова кружилась, казалась легкой и пустой, как воздушный шарик. Странно – может, на контрасте с приснившейся утренней свежестью – воздух в комнате казалсяспертым и тяжелым, а запах собственного взмокшего тела - отвратительным. Она потерла лицо ладонями, которые превратились в наждак за последние полгода тренировок, и не удивилась, ощутив, как рот наполняет железный привкус крови. Гон, за исключением ее самого первого сна с его участием, был всегда преисполнен радости, когда приходил к ней ночью. Он всегда смеялся, дурачился, шутливо дразнил, почесывал затылок, улыбался так, что ответная улыбка не заставляла себя ждать. Никакой логики в них не было: ни четкого возраста, ни местонахождения, ни еще чего-нибудь наподобие. Вот, например, последний: им же всего семнадцать, и до щетины еще далеко, так нет – приснилось ведь, да еще и так…реалистично. Ей не хотелось думать о том, почему же именно он снится ей. Что-то подсказывало, что если она начнет думать, то сойдет с ума.Надо было вытравить это странное, тягучее, болезненное, проникающее и цепляющее все самые нежные и чувствительные уголки сознания. От одного только воспоминания начало мутить, причем так сильно, что вязкая, горькая слюна вперемешку с желудочным соком – хоть она и не ела сегодня ничего – бесконтрольно вытекала изо рта, а от непрерывных мышечных спазмов начало резать всю брюшную полость. Даже когда она вымылась, ее продолжал преследовать совсем другой запах свежести, а под веками неясно проступал цвет – теплый, яркий, похожий на кленовый сироп. Киллуа злилась, пытаясь вычистить все лишние мысли из головы, и снова шла в подвал – тренироваться, потому что знала, что уснуть сегодня не получится. Все больше и больше она начинала вчитываться в те самые строчки, которые ей нарыл Миллуки. Всего один лист бумаги, какое-то количество черных значков на белом фоне, похожих на насекомых. Она всматривалась в них так долго, что буквы и самом деле будто превращаются в тараканов – они начинают меняться местами, разбегаться и появляться непонятно где, и в итоге данные превращаются в какую-то тарабарщину. Когда Иллуми заявил, что они уезжают через два дня обратно, Киллуа попыталась было воскресить и предвкушение от скорой встречи, и темную злую радость, и ненависть, но не испытала ничего – только скупые мысли о том, что опять придется собирать вещи, а потом терпеть бесконечные истерики матери после приезда. Будут ли задания?...Да, в общем-то, без разницы. Киллуа казалось, что она превратилась в полую тростинку, которая впитывает звуки, но не оставляет в себе от них ни следа. Все плыло мимо, не касаясь ее и не затрагивая внутри ничего, разве что смутное беспокойство звенело на задворках сознания комариным писком: как же теперь она сможет увидеться с ним? Где теперь его искать? Да и стоит ли? От последнего вопроса она вяло отмахивалась, про себя четко оговаривая – стоит. Иначе она уже никогда не сможет заснуть спокойно, не опасаясь снова увидеть со сне доводящий до исступления образ. И вот Золдик снова договорилась с Миллуки – в этот раз потребовавшим и вовсе несуразную цену – что тот определит локацию Гона в точности до города и дома, где он сейчас живет, и вот снова строчки, строчки, строчки, из которых она снова ничего не поняла. Сейчас она могла понимать только то, что завтра она увидит его – снова. Спустя столько недель изнурительной работы над собой и еще более изнурительной бессонницы по ночам, доброй сотни их как-бы-встреч под тонким покровом сна. Оставалось только гадать, каким именно он придет сегодня ночью. Но то, что происходит, когда зияющая пустотой дыра сна засасывает ее в свои объятия, не идет уже ни в какие рамки. Потому что не мог Гон – этот странный, чудаковатый, сумасшедший, абсолютно чужой – обнимать ее так, как он обнимал сейчас, во сне. Не как лучшего друга – а как девушку. Как возлюбленную. Не мог он так бережно гладить широкими грубоватыми ладонями ее спину, плечи, руки. Сначала она не понимала, почему тело реагировало так остро на простые поглаживания, но потом, как-то постепенно, не сразу, пришло понимание – они же голые, мать твою. Под ложечкой ощутимо засосало. - Киллуа, - прошептал он тихо, на грани слышимости, касаясь ее лба губами. Они, странно горячие и обветренные, царапнули ей кожу и спустились ниже, к виску, к щеке, к ее собственным губам – ждущим, приоткрытым. Нашли – и тут он ее поцеловал. Ну, по крайней мере, ей так показалось. Она никогда и не задумывалась особо об отношениях, парнях, гуляниях под ручку и прочем из того, что делают типичные парочки – ей было, мягко говоря, совсем не до этого. А тут ее целовали - так, как не могло и пригрезиться. На задворках сознания мелькнули отвратительные губы, слизский язык и гнилостное дыхание, но эти воспоминания буквально смыло бешеным приливом эмоций от того, как ее целовали сейчас. Это было…странно. Точно. Странно, волнующе, незнакомо и ни на что не похоже. Гон теплом выдохнул ей в губы, проскальзывая языком дальше, глубже, и это было совсем не противно, как ей казалось.Оторвавшись, он приподнял ее лицо за подбородок, а пальцами другой руки – начал гладить по щеке, обвел линию бровей, впадинку под носом, влажные зацелованные губы; прошептал что-то невнятное, блестя глазами, приобретшими удивительный оттенок – чистого золота. А потом горячими шершавыми ладонями накрыл грудь, сжал напряженные соски между пальцев. Мысли исчезли – какой-то разноцветный водоворот ершиком прошелся по мозгам. Она каким-то образом нависла сверху, чувствуя его напряженные, выступающие рельефом мускулы, раскаленную кожу, широкие ладони, уткнувшийся в живот член… Сама же прилипла губами куда-то в ключицы, приподнимая бедра и ощущая, как он гладитмокрую от пота спину, ягодицы, пробирается дальше, глубже, и задушено простонала, впиваясь зубами в соленое от пота плечо. Она позволяла ему трогать себя, касаться - губами, языком, пальцами - только потому, что ей совершенно точно хотелось того же самого. …поэтому просыпаться после такого сна теперь не только больно, но еще и противно. Низ живота сладко ныл, а промежность горела огнем, и даже прикосновение к своей коже принесло массу странных ощущений – будто до этого момента на ней был толстый слой чего-то непроницаемого. Стало мерзко: стоило только мало-мальски симпатичному парню появиться на горизонте, так сразу и мокрый сон, так сразу валить и трахаться. Да уж. Но под этой правдой была скрыта еще одна – маленькое ядрышко под слоем обманки: ей было не все равно на то, кто именно все это с ней проворачивал. Почему-то казалось, что и сотой доли всего испытанного не было бы, будь на его месте кто-то другой. И это было страшно – на самом деле. Одно дело – когда снится, как тебя трахают, проворачивая максимум извращений и обшаривая все чувствительные местечки, и совсем, совсем другое – когда сон вращается не вокруг секса, а вокруг человека, который тебе снится. Она вспомнила лицо Гона, влажные уголки губ, солоновато-горькую от пота кожу; чуткие шершавые пальцы, снимающие с ее кожи невидимый покров безразличия. То, как он смотрел на нее: ясными незамутненными глазами, запоминая и впитывая. Теперь смотреть ему в лицо будет невозможно.

***

Киллуа за последние полгода слишком привыкла не чувствовать ничего. Это было в какой-то степени очень даже удобно. Хоть окружающие люди и раньше ее никогда особо не интересовали, но в этот раз все немного по-другому: уже не было ни волнения, ни сомнений, ни страха, когда она потихоньку шла по набережной. Ослепительные предзакатные блики на воде беспорядочно скользили туда-сюда, и от нечего делать взгляд цеплялся за них. Все было будто бы плоским, нарисованным грубыми штрихами и не притягивающим взгляда, так что создавалось ощущение, будто она плывет в тумане, не касаясь ногами земли. И фигура Гона тоже показалась ей парящей над землей. Он заметно сдал: похудел, осунулся, под глазами залегли глубокие серые тени, и выражение глаз было странное – равнодушное, пустое, как у старой игрушки. И отреагировал он на ее приход странно: медленно поднялся с колен, стряхивая с колен пыль, как-то неловко развел руками, будто бы не зная, куда их деть. Только пару мгновений спустя пришло осознание того, что и сама она выглядит не лучше. Она тоже не знала, что делать с внезапно накатившей неловкостью, и как же оторвать от него взгляд. Получалось плохо: каждый его жест больно бил по привычно расслабленным нервам, отчего Киллуа напряглась почти что мгновенно, подбираясь и каменея. От долгожданной встречи и столь явной близости плыло перед глазами. Образ Гона-из-снов наложился на образ настоящего Гона, отчего она сразу же представила, как касается его закрытых серых век, пока он спит. Изнутри от одной подобной мысли затопило раздражением и злостью. - Я знал, что рано или поздно ты найдешь меня, - сказал Гон просто. Он не пробовал подойти, не пробовал нападать или вставать в оборонительную стойку – замер напротив, абсолютно незащищенный и уязвимый. От такого поведения агрессия только сильнее разгорелась внутри, накатывая напополам с изумлением и свербящей изнутри болью. - Все это время я работала над собой, чтобы убить тебя, - сказала она, расставляя шире ноги и пригибаясь к земле. От переполняющей изнутри силы часто и обеспокоенно забилось сердце, а высвобождающийсянэн тонкими иголочками колол ладони. Во рту разлился острый привкус желчи.В движениях не было и следа замешательства и суеты – только спокойное и взвешенное, давно решенное. Хотелось ответной реакции, но Гон просто стоял, бессильно опустив руки и глядя с нескрываемой тоской. Даже когда в его бок гладко, как по маслу, вошла ладонь с выпущенными когтями, пропарывая слой кожи, мышц и костей, он не произнес и звука – только вздрогнул и попытался вздохнуть. А затем, пользуясь секундным замешательством, оплел ее руками и сжал так крепко, что вырваться было практически невозможно. Казалось, ему было равнодушно, погрузит ли она руку еще дальше. - Прости меня, Киллуа, - прохрипел он, уткнувшись ей лицом куда-то в макушку. Она чувствовала, как живая, теплая кровь покидала его тело, заливая ее одежду, руку, стекая горячей струйкой с ее волос, лба, щеки. Она клокотала, булькала у него в горле, и на пару секунд ею овладел настоящий ужас. Вот же он – Гон, истекающий кровью, умирающий у нее на руках. Ее цель за последние полгода. Так почему же нет ни удовлетворения, ни радости? - Ты серьезно больной, или только притворяешься? – шепчет Киллуа, пытаясь не идти на поводу сошедших с ума эмоций и не отстраняться. Если она вытащит руку, то кровь хлынет фонтаном, и тогда и пары минут ждать не придется. - Почему ты не защищаешься? Почему ты не увернулся? Зачем ты вообще это делаешь?! – голос окончательно сорвался на крик. Почему-то не хотелось, чтобы он умер так быстро, так глупо и бездарно, от какой-то потери крови. Не об этом она мечтала, не этого желала. Ей хотелось честного сражения, хотелось ответной ярости и бешеного напора силы; только агония битвы и его смерть как сломленного противника были способны освободить ее от этой болезни, поразившей все пласты сознания. Разве не так?... - Я…такой…дурак, - Гон уже начал сдавать – потихоньку оседал на нее, наваливаясь обмякающим, беззащитным телом, - я тогда…не показал это. И с этими словами он положил ей что-то в ладонь трясущимися пальцами – что-то маленькое, пластиковое, прямоугольной формы. Лицензия Хантера. Сначала она возмутилась: нашел время совать ей под нос всякую ерунду, не относящуюся к делу! Но, через бесконечные секунды, когда зрение, наконец, сфокусировалсь, невидимый кулак сжал ей кишки. Лицензия была не чьей-то там, и даже не Гона. На ней значилось ее имя.

***

Этот врач показался ей очень странным с первого взгляда: и речь у него была чересчур громкая, и манера держать себя, и даже внешность – и та не подкачала. В то время, как врачи для нее всегда представлялись невысокими полноватыми мужчинами с усталыми серыми лицами и будто бы вживленными на них улыбками, то этот субъект абсолютно с этим образом не вязался: высокий, как фонарный столб, шумный, с колоритным – по-другому и не скажешь – и очень искренним лицом человек. И, судя по всему, близкий знакомый Гона. По странному стечению обстоятельств, именно к нему Киллуа притащила бессознательногоФрикса, и, с бесконечно тянущимися минутами в приемном покое, она осознавала, что этот самый врач знал еще и ее. Еще с первой же секунды, как Гона из приемного покоя увезли в операционную, а этот мужчина, лишь раз взглянув на нее и скупо бросив «не уходи, нам следует поговорить», она поняла, что он что-то знает. Вот и сейчас, сидя в его кабинете и от нечего делать разглядывая люстру на потолке, она ждала, когда же он нарушит молчание. - Значит, таки нашла его? – раздалось рядом глухо. Киллуа, уже уставшая чему-либо удивляться, перевела на него равнодушный взгляд. Он смотрел на нее также равнодушно, устало и с толикой отчуждения, не переставая, однако, пристально ее рассматривать. - Вы это о чем? - Об этом самом, - ответил он мрачно, откидываясь на спинку кресла, снимая очки и потирая переносицу, - от меня нет смысла что-то скрывать. Я прекрасно обо всем осведомлен, и мне очень не нравится вся эта ситуация. Чем больше времени проходит, тем сильнее Гон страдает, и с этим надо что-то делать. - Я, конечно, уже привыкла, что мне ничерта не говорят о том, что вообще происходит, но все же осмелюсь, - в это слово она вложила максимум яда, - попросить вас объяснить, кто же вы такой и что, мать вашу, здесь вообще творится. - С радостью, - так же язвительно ответил мужчина, выпрямляясь и вновь устремляя на нее взгляд, - вот уже почти пять лет прошло, как ты, так сказать, погибла, и все это время Гон только тем и занимался, что – не побоюсь этого слова - собирал себя по частям. Он не мог делать ничего: ни сидеть, ни спать, ни говорить, ни плакать, и я боялся, что он просто умрет от истощения. Помню, с ложки его кормил, мыл, спать укладывал… На этих словах он покачал головой, горько улыбаясь. - Он не мог ничего – только винить себя. Думаю, что если бы тебя кто-то убил, то все было бы совсем по-другому. Он бы просто нашел убийцу и жизнь бы положил на то, чтобы уничтожить его. Но тут все было совсем непросто, - Леориопытливо, с просыпающейся злостью посмотрел на нее, - вроде как, ты сама себя порешила, и он только и думал, что о том, как сильно он тебя ранил. Киллуа уже не пыталась ничего из себя изображать – с каждым словом Леорио мозаика в ее голове выстраивалась все полнее, заполняя бреши и белые пятна. Было отчего-то очень неприятно представлять себе Гона – беззащитного, немого от боли, пустого и жалкого, неспособного даже есть и спать. Вспомнилось его лицо при их встрече, и неприятное ощущение усилилось. - Он винил себя, но совершить самоубийство он был не в состоянии. Гон всегда считал, что это – проявление слабости, и что живым гораздо сложнее, чем умершим. Думаю, что, оставшись жить, он наказал себя сильнее всего. Леорио горько вздохнул, прикрывая глаза; Киллуа ощущала, как все медленнее и медленнее бьется сердце, будто с трудом гоняя по венам густую, холодеющую кровь. - Он всегда старался не говорить о тебе, но уверен, что он ни на минуту не переставал о тебе думать. Вроде бы и времени столько прошло, и вон каким он вымахал, а ничегошеньки не изменилось. Помолчали немного; в оглушительной тишине было слышно, как тикают массивные настенные часы, и с каждым щелчком этот звук раздражал все больше, ощутимо ударяя по натянутым, как струны, нервам. - Я все надеялся, что он про тебя забудет, найдет себе цель, заживет так, как он заслуживает, но как бы не так, - на этих словах его голос окреп, набирая силу и тяжелея, будто наливаясь яростью, - снова его засосало в этот омут. Я, честно говоря, был в абсолютном шоке, когда Гон прибежал ко мне после аукциона и выдал, что ты жива. Не поверил, ясное дело – мало ли, какая девушка, на тебя похожая… но он меня обматерил и чуть не убил за мои предположения. Сказал, что тебя бы он ни с кем не спутал, что ни одна даже рядом с тобой не стояла…в общем, отверг он мои мысли. Все божился, что и братца твоего видел, тварь эту. Что это именно он во всем виноват. Я вот что тебе скажу, - проговорил он четко и зло, - ваша эта семейка вконец разум потеряла. Паскуды вы все.... Сам бы передушил всех голыми руками. Сильно волнуясь, Леорио ослабил узел галстука и попытался выровнять дыхание; глядя на его багровое от ярости лицо, Киллуа снова подумала о том, что он не похож на типичных врачей. Видя столько смертей, сколько они видят за один только год работы, обыкновенный человек либо сломается, либо зачерствеет; по сути, врачебное дело мало чем отличалось от ее работы, разве что это дело выкрашено в непорочный цвет законности и пользы для общества. Хотя все в жизни оказывается не таким простым, каким кажется. Вон Киллуа, сколько людей не убила, осталась все такой же, как и пять лет назад. Будто и не было всего этого времени. Абсолютно пустого, бесполезного и бездарно проведенного времени. - Но так как ты наш друг, и мы были обязаны помочь тебе вырваться из грязных лап твоей паршивой семейки. Гон все не находил себе места: на следующий же день побежал к тебе, а потом вернулся уже совсем убитый. Сказал, что ты сама его теперь найдешь. Я сразу же понял, в чем дело, но теперь делать было нечего. Он уже сознательно настроил себя на то, что ты убьешь его, и никак из него это выбить не удалось. Слишком он самоотверженный, чтобы делать что-то наполовину. Киллуа бестолково пошаркала носком обуви об пол, поправила мешающиеся волосы, прикусила губу; каждое его слово задевало именно то, что должно было задевать, и Гон в ее глазах предстал именно таким, каким она его видела. Существует такое понятие, как эмпатия - когда ты можешь испытывать те же чувства, что и другой человек. Так вот, это была она, и даже больше: уже не получалось отделить свои собственные чувства от чувств Гона. Будто бы склеились, наконец, кусочки безжалостно разбитой вазы. - Я не знаю, что ты собираешься делать дальше. Вроде бы ты не стала его убивать, и это о чем-то, да и говорит. Я надеюсь, - на этих словах он устремил на нее серьезный, но одновременно просящий взгляд, - что ты не бросишь его в таком состоянии. Ты ему нужна, Киллуа. Наверное, ты – самое нужное, что у него есть в жизни. После таких слов, наверное, надо испытывать что-то наподобие ответственности, стыда или вины, но Киллуа просто вспоминает его лицо – но не то, потухшее и серое, каким оно было в последний раз, в операционной, а то, на маленькой зернистой фотографии. Расфокусированный воспоминанием взгляд наткнулся на фотографию в рамке, стоящую на столе Леорио между кипой бумаг и толстых, увесистых тетрадей, и она – даже не спросив разрешения от щекочущего изнутри внезапного волнения – схватила ее и поднесла к глазам. Предчувствие ее не обмануло: на ней было четверо человек, двоих из которых она узнала сразу же. Леорио, почти такой же, как сейчас, только гораздо более беззаботный и довольно улыбающийся во весь рот; субтильного вида молодой человек со светлыми волосами, равно радостно и по-доброму улыбающийся. Конечно же, она: с растрепавшимися волосами - которые тогда были по длине чуть ниже плеч, - с красным от смущения ли, от гнева ли лицом. Ее обнимал, смеясь, какой-то мальчик… Киллуа почувствовала, как что-то в груди оборвалось, когда она поняла, кто это. Не то чтобы его нельзя было узнать или он так сильно изменился, но этот счастливый, румяный от солнца, крепко ее обнимающий мальчик разительно отличался от того, повзрослевшего и как-то посеревшего Гона, каким он сейчас был. И от вида этой фотографии в голове что-то щелкнуло, а сердце сжалось, забилось часто-часто. Казалось бы, вся нынешняя ситуация прояснилась, и белых пятен не осталось, но, как оказалось, недоставало одной очень важной части: ее собственного мнения на этот счет. А что же она думала? В том-то и дело, что она и сама не знала теперь. Слишком все запуталось. - Да, хорошее было время, - сказал Леорио, наблюдая за ней усталым, потеплевшим от воспоминаний взглядом, - Курапика очень переживал заГона в свое время. Помню, со мной его выхаживал. Думаю, что он бы, будь жив сейчас, сказал бы тебе то же самое, что и я. Киллуа промолчала: очевидно, что про Курапику – этого блондина с фотографии – пока спрашивать не стоит. Ожило, затрепетало прошлое, и она почти что могла ощутить его дыхание рядом – воспоминания о том времени, когда они были все вместе и счастливы. - Я…не знаю, что делать. Слишком много всего навалилось. - Понимаю. Но ты смотри у меня, - Леорио кинул на нее угрожающий взгляд из-под стекол очков, - не пользуйся ситуацией, чтобы добить его, иначе, при всей нашей прежней дружбе, я сделаю все, чтобы ты его не увидела. - Я поняла. Попрощались сдержанно, пожав друг другу руки.Киллуа попросила разрешения навестить Гона, и Леорио, недолго поразмышляв про себя, отвернулся и начал уходить. Она уж подумала, что это отказ, но тот неопределенно махнул рукой на ходу и коротко бросил: - Приходи через неделю. Семь дней прошли мучительно медленно. Снимая номер в скромной гостинице, Киллуа только и делала, что обдумывала всю сложившуюся ситуацию. Это явно работа отца и деда: они могли посчитать, что хватит ей скитаться не пойми с кем и не пойми где, и подловили момент ее слабости, когда она пришла обратно, явно навоображав себе крушение Вселенной после минутного колебания Гона. Чувства тринадцатилетней девочки – потемки, особенно сейчас, когда она совсем ничего не помнила. Вопрос с «театром для одного зрителя» - ее «похоронами» - мог решить братишка Аллука, создав ее поддельное мертвое тело. И вопрос с пропавшей памятью – тоже. И теперь она сидела возле его кровати, с неприязнью вдыхая запах болезни, слабости и лекарств, царивший кругом. Гон – спящий, с безмятежно приоткрытым ртом и дрожащими во сне ресницами – выглядел гораздо лучше, чем когда она притащила его сюда пару дней назад. Киллуа смотрела на него, воспроизводя в памяти увиденный ею образ на фотографии и собирая, собирая разрозненные кусочки фактов, обрывков из снов, фраз, эмоций… За размышлениями она упустила момент, когда он проснулся, и пришла в себя от его короткого и простого: - Привет. Он попытался приподняться, но только зашипел от боли, а бледность сероватой белизной поползла по его лицу от натуги; Киллуа незаметно для себя приподнялась со стула, положив ладонь ему на грудь и говоря тихим, успокаивающим голосом: - Не перенапрягайся, иначе рана снова откроется. Я сейчас никуда не уйду. Обещаю. Гон посмотрел на нее внимательными, вопрошающими глазами, приподняв брови, и, как ни странно, это вызвало у нее смутное чувство дежавю, будто и наивное выражение этих глаз, и брови домиком, и припухшее со сна лицо – все это она видела каждый день, на протяжении многих лет; накатила волна щемящей нежности, захватила с головой, и стало внезапно очень жалко того времени, что они провели порознь – как оказалось, совершенно впустую. - Ты точно не уйдешь? – переспросил он охрипшим со сна голосом. - Да, точно. Не шевелись только. - Ну… ладно. Она усмехнулась про себя: вот ведь, как дитё малое… - Прости меня, - сказал он неожиданно, устремив в потолок взгляд немигающих глаз. На скулах его заходили желваки, а лицо снова приняло то же самое выражение, как тогда, перед ее ударом. Стало неприятно даже вспоминать об этом, и Киллуа раздраженно бросила: - Хватит извиняться. Ты же ничего не сделал. - Но ведь я… - Прекрати. Я все равно совсем ничего не помню, так что не могу сказать, что именно произошло. Наоборот…это ты меня прости. Гон, проморгавшись, снова посмотрел на нее с выражением бесконечного удивления на лице. Она поймала себя на мысли, что оно нравится ей гораздо больше, чем то, потерянное и опустошенное, которое она уже начинала ненавидеть. - Я совсем тебя не помню. Я не помню ничего из того, что произошло тогда, пять лет назад, и я еще не знаю, было ли все это на самом деле или нет. Кажется, я догадываюсь, чьих рук это дело, - воспоминания о семье, так беззастенчиво втоптавшей их дружбу в грязь, вызвали первые отголоски ненависти, -но, знаешь… На этих словах Киллуа посмотрела на него, на приподнятые домиком брови, и почувствовала, как улыбка против воли растягивает губы, а изнутри рвется теплым солнечным потоком незнакомое, светлое, чистое… - Я хочу снова тебя узнать. Но только без бесконечных извинений! Он, недоуменно похлопав ресницами, расплылся в широченной улыбке, сощурив посветлевшие глаза.Над его верхней губой за эти дни успела появиться пока еще малозаметная, почти прозрачная на солнечном свету щетина, что напомнило ей о ее недавнем сне. Следом вспомнились события ее последнего сна, и вполне ожидаемо прилила удушливая волна смущения и стыда. Стало невозможно смотреть на его лежащие на сером больничном одеяле руки, виднеющуюся из-под больничной робы шею и ключицы, обветренные сухие губы… - Договорились. А теперь помоги мне присесть и выйди, пожалуйста – у меня появились кое-какие неотложные дела. - Ну ты, блин! И как тебе не стыдно о таком говорить?! - Эй, а что я такого сказал?.. Киллуа была готова к переменам; разумеется, много чего произошло из того, о чем вспоминать потом не захочется, но - она была уверена – Гон больше никогда не напомнит об этом. Он просто возьмет ее за руку и поведет вперед, не разрешая оглядываться. И при этом она точно будет знать, что все пойдет своим чередом; выбор теперь – за ними. Кажется, вот и все - мозаика собрана.