Take me to church

There is no sweeter innocence than our gentle sin

«Рано или поздно ты поймешь, почему я это делаю. И усвоишь мои уроки». Усвоишь. Мои. Уроки! Каждое слово хлестко звенит в воздухе — так же, как свистит ремень, с каждым словом впиваясь в ладони. Мать спокойна, сосредоточена, почти ласкова — и от этого плечи сами собой вздрагивают от страха, а голова опускается еще ниже. Она никогда не выходит из себя — все всегда заканчивается раньше, чем кровь запачкает пол, утром тщательно натертый и навощенный руками девочек. Это и не нужно — она знает. Того, что есть, достаточно, чтобы несколько недель не давать забыть, что он оступился. Мать всегда знает все. Знает, как лучше. «Чти мать и отца своего»… Чти… мать… Криденс раскрыл дрожащую ладонь. Глубокие ссадины чернели даже в полумраке чердачного закутка, куда два месяца тому пришлось перенести кровать. И больше нет Модести с ее бесшумными шажками, безмолвными утешениями — за нарушение тишины после отбоя следовало наказание не менее строгое, чем за прочие проступки — и желтой застиранной тряпицей, чтобы перевязать раны. Сестрам она говорила, что покупает примочки в аптеке на сэкономленные пенсы, но Криденс знал, что Модести сама рвет и перетирает лопухи, подорожник и ромашку. Для него и его незаживающих рук — свидетельства того, что он оступается много чаще других. Того, что он испорчен. Пальцы привычно сжались, прикрывая ссадины от грубого узловатого льна, застилающего матрас. Он повернулся на скрипучей продавленной постели и, зябко ежась под ветхим одеялом, поискал глазами крошечное окно под самой крышей, в которое к полуночи заглядывала луна, расчерчивая пол четырьмя светлыми квадратами. Отгоняя чудовищ, что всегда таились в темноте. Модести осталась внизу, в общей спальне. «Ты теперь слишком взрослый». Мать была непреклонна, Модести плакала, а его душа коченела от ужаса. Модести не стало, и ее место заняли чудовища. Старый дом сам был чудовищем — по ночам он хрипел и скрипел половицами, запускал ледяные пальцы сквозняков под одеяло и прятал в тенях и черноте коридоров других… Внизу были высокие окна — почти без занавесок, зато пропускающие свет уличных фонарей, были сестры, своим дыханием заглушающие скрипы и шорохи в темных углах. Была Модести, держащая за руку после особенно жуткого сна. Мать была непреклонна, и он перестал спать. Чердак был заполнен тенями и чудовищами. Они больше не таились, и он часами лежал без сна, боясь даже вздохнуть. Час за часом шепча слова святого писания, он твердил себе, что дьявол живет не под кроватью, а в людях, но разум не слушал, цепенея от страха в давящей вязкой тишине. От каждого шороха замирало сердце, каменные от напряжения плечи к утру сводило от боли, а урывки беспокойного утреннего сна заглатывали кошмары — изматывающие, давящие и ненасытные, как библейский молох, вытягивающие последние силы. Мать не могла знать. Ему хотелось в это верить. Она не виновата, что его терзают демоны. Она не могла знать. Или могла?.. Ветер свистел и завывал в дымоходе, затверженные с детства слова не шли с языка. Мать всегда знает все. Где он. С кем… он. Ладонь мимо воли накрыла амулет на тонкой цепочке. От него шло тепло, от которого безотчетно расслаблялись сведенные судорогой плечи и становилось легче дышать. От которого он наконец мог заснуть. Огоньком трепещущее у сердца тепло заставляло чудовищ возвращаться обратно в темноту, а пожирающих его демонов — оставаться в преисподней. Значило ли это, что мать права, и ведьмы заключают сделки с дьяволом?.. Что магия — суть порождение зла, и никак иначе, и теперь его —его тоже — ждет геена огненная?.. Все, что твердила ему мать, говорило — да. Сердце корчилось от боли и кричало — нет. Он не может быть злом! Ни он, ни его амулет, разгоняющий тьму. Не вся магия от дьявола — должна быть и другая! Святые, пророки — все они исцеляли, и молитвами, и наложением… рук. Краска бросилась в лицо. Он зажмурился и закусил губу. Он ничего такого не имел в виду, ничего — Криденс знал это. Это только в его испорченных мыслях ласковые чуткие пальцы властно обхватывают запястья, накрывая бьющуюся жилку, и снова, снова и снова, едва касаясь, проводят по тонкой, едва поджившей коже на ладонях, чувствительной настолько, что он вздрагивает от каждого касания, каждого движения пальцев… Но не потому, что больно. Больно было сердцу. Этот амулет… он тогда сам надел его Криденсу на шею. И от его шепота, от рук, скользящих по шее и груди, замирало дыхание. Ничего не было — он просто застегивал тугую, слишком короткую цепочку. Просто не хотел, чтобы их услышали из дома. Просто хотел утешить, показать, как работает амулет… Криденс знал все это — и все равно слышал только обрывки, лоскуты слов и фраз. О великих магах, о ребенке, наверное… Он слышал только жаркий шепот, от которого кровь бросалась в лицо, и стылый переулок превращался в доменную печь… Нужно было слушать — и запоминать, что говорит ему мистер Грейвс. Что он, Криденс, должен сделать, чтобы помочь ему. Он силился думать, думать о деле — и не мог. Когда он так близко, когда обнимает его… Когда… Скрипнула кровать, от неловкого движения грубый лен впился в свежие раны. Криденс сжал зубы, смаргивая подступающие слезы, и повернулся на спину. Ребенок не поможет. Найдет Криденс его или нет — это не поможет. Быть может, он и станет магом, сможет творить свои, малые чудеса, лечить людей… Но он не станет равным ему. Святых хватает на весь календарь, но великих чудотворцев единицы — он понимает это слишком хорошо. Великой силы в нем нет — только тьма и страх. Он знал это. Он все знал… Но от тепла медальона он снова и снова вставал перед глазами, так близко, будто они все еще в том проулке за домом. И сердце продолжало болеть. У него элегантное пальто, рядом с которым единственный пиджак, из которого Криденс вырос еще в прошлом году, кажется не «приличествующим» и «пристойным», а жалким. От него пахнет дорогим одеколоном, терпким, теплым и древесным, как хвойный лес в жаркий июльский полдень, куда его возила мать — настоящая мать, которую Криденс едва мог вспомнить. И когда он стоит так близко… Хочется, чтобы он обнял его, снова, и Криденс смог бы снова стоять, касаясь щекой воротника его рубашки, и вдыхать этот запах. Чтобы чуткие пальцы проводили по волосам, гладили по спине, по груди, по губам… Снаружи завыл ветер, заползая в щели под крышей. Внизу скрипуче, как и все в этом доме, начали бить часы. Почти полночь. Криденс вздрогнул, когда услышал, как скрипнула дверь на чердак. В темноте он видел только светлый силуэт, нерешительно застывший у входа. — Криденс! — тихий шепот, крадущиеся шажки. — Братик, ты здесь? — Модести! — он сел на кровати, думая только о том, что их шепот сейчас перебудит весь дом. — Ты с ума сошла? Ходишь ночью… Если мать узнает… — Она не узнает, — девочка села рядом, тревожно глядя Криденсу в лицо. Под ее легким телом пружины даже не скрипнули. — Братик… — Модести, так нельзя… — Криденс привычно опустил глаза, чуть отодвигаясь. — Мама сказала… Последние слова так и повисли в воздухе, потому что Модести вдруг уткнулась в его колени, беззвучно рыдая. Чувствуя, как судорожно сотрясаются худые плечи, Криденс осторожно погладил ее по голове. Пальцы подрагивали, перебирая тонкие растрепанные волосы. — Тише, сестренка, тишшше… Он не стал спрашивать, в чем дело. Все было понятно и так. Понемногу девочка перестала всхлипывать, успокаиваясь. Она устроила голову у него на коленях, бездумно прикрыв глаза, засыпая… Наверное, ему следовало быть осторожнее. Или строже. Помнить о запретах матери. Усвоить, наконец, ее уроки. Но он не справился. Он никогда не справлялся. Поэтому Криденс даже не удивился, когда в комнатушке стало совсем темно — силуэт Мери Лу закрыл собой скудный лунный свет. Она появилась совсем бесшумно — а может, всхлипы сестренки заглушили звук шагов. — Что. Здесь. Происходит, — мать говорила чуть слышно, едва размыкая губы. Модести даже не проснулась. А Криденс замер, будто примороженный к месту этими ледяными глазами на обманчиво-мягком лице. Понимая, что оправдаться не получится. До боли в незаживших пальцах он сжал плечо Модести — сестра проснулась мгновенно. Испуганные глаза на бледном лице казались огромными. — Вон, — мать даже не взглянула на девочку. Та бросилась прочь с чердака испуганным зверьком — только белая ночная сорочка мелькнула и пропала в темноте. Криденс не стал ей завидовать — мать никогда ничего не забывала. И не прощала ошибок. Никому. На этот раз она сама взяла висевший на спинке стула ремень. За это Криденс был ей почти благодарен. Он привычным движением протянул перед собой руки, изо всех сил стараясь, чтобы они не дрожали. Не успевшие еще зажить ссадины заныли предчувствием новой боли. Но мать лишь поджала губы. — Нет. Сними рубашку. Криденс медленно, будто во сне, потянул через голову жесткую ткань. Медальон предупреждающе царапнул кожу. Похолодев от мысли, что мать увидит талисман с непонятным символом, юноша подхватил пальцем край цепочки, скрывая кулон в складках ткани. Рубашку он аккуратно сложил на стуле — Мери Лу не терпела беспорядка. — Хорошо, — голос ее был как будто спокоен, но Криденс уловил знакомые нотки, обещающие новую боль. — Теперь садись. Лицом к стене. Он подчинился. Сел, инстинктивно обхватив себя руками, и уставился в стену. Трещины на старой штукатурке вдруг показались похожими на следы чьих-то когтей. Он не помнил, чтобы видел их раньше. По голым плечам поползли ледяные мурашки. Хлестко свистнул ремень, лязгнула металлическая пряжка, до крови рассекая кожу острыми краями. Криденс зажмурился, пытаясь унять мгновенно выступившие из глаз слезы. Спина горела, будто на нее плеснули кипятком. «Богородице Дево, радуйся!» Удар. Криденс вздрогнул всем телом. Пальцы вцепились в металлическую спинку кровати. «Благодатная Марие, Господь с Тобою». Еще удар. Только не кричать. «Благословенна Ты в женах, и благословен плод чрева Твоего». Удар. Внизу Модести и другие дети… они не должны слышать… Удар. «Богородице Дево, радуйcя!» Только. Не. Кричать. Железный вкус во рту — Криденс осознал, что изо всех сил, до крови, прикусил губу. «Яко Спаса родила еси душ наших» Он выдержит. Удар. Он… «Богородице Дево…» Криденс не знал, когда ушла Мери Лу. Должно быть, потерял сознание. Судя по луне, все еще светившей в окно — ненадолго. Он очнулся, сидя на полу. Мокрую от слез щеку царапнула жесткая ткань одеяла. Криденс потер лицо ладонями, стирая слезы и кровь с прокушенных губ. Его подташнивало. Дрожащими руками он натянул рубашку, едва сдержав стон. О том, как он потом будет отмывать запачканную в крови ткань, он не думал. Вряд ли он вообще осознавал, что делает. Спина горела огнем, каждый вздох причинял боль. А еще больнее было то, что в глубине души Криденс знал, что не заслужил наказания. Не сделал ничего плохого. Просто утешил плачущую сестру. И — снова — совершил ошибку. Замерзшие пальцы бездумно нашарили цепочку, свисающую со спинки стула, почти сливающуюся с тенями. От амулета по-прежнему исходило манящее тепло. Легкое, согревающее, обещающее защиту и утешение. Исцеление. Ладонь Криденса сомкнулась на талисмане. Миг — и юноша отдернул руку, будто обжегшись. Что он наделал??? Мистер Грейвс приказал позвать его, только если Криденс выполнит задание. Найдет того самого ребенка. Что будет, когда выяснится, что он оторвал мага от дел просто… Просто потому, что ему было больно. Поздно. Негромкий хлопок, темно-серый водоворот аппарации. Криденс хотел бы встать навстречу мистеру Грейвсу, но тело отказывалось подчиняться. Поэтому он так и остался сидеть на полу, положив локти на кровать. Испуганный и жалкий. Не смеющий даже взглянуть в глаза. Как всегда. Грейвс помедлил, привычно осмотревшись по сторонам, привыкая к темноте чердачной комнатушки. — Люмос, — стало немного светлее, — Криденс, что случилось? Ты нашел?.. — Простите, мистер Грейвс, — собственный шепот показался Криденсу жалким. — Я… Синий огонек скользнул над головой юноши. Осветил мокрое от слез лицо. Припухшие, искусанные губы. Измятую, перепачканную в крови рубашку. Дрожащие плечи. — Что, — голос Грейвса едва заметно дрогнул, — что здесь произошло? — Я… я сам виноват, — быстро заговорил Криденс, боясь вызвать гнев мага. — Нарушил запрет матери. Я заслужил наказание. А потом… случайно коснулся вашего медальона. Я… — Тише, тише… — Грейвс сел на кровать, тяжело заскрипевшую под ним, и склонился над юношей. Пальцы легли на затылок, поглаживая темные встрепанные волосы. — Все хорошо. Нокс. В комнате стало темно. Криденс не смог сдержаться — подавив всхлип, он уткнулся в колени мага, все еще дрожа всем телом. Совсем как сестра, пришедшая сегодня в поисках утешения. С одной лишь разницей — он был готов, что в следующую секунду его оттолкнут. Рука Грейвса на его волосах замерла на мучительно-долгое мгновение. Криденс тоже замер, не смея дышать и закрыв глаза. И выдохнул только, когда снова почувствовал мягкие прикосновения. — Пожалуйста, сними рубашку, — голос Грейвса заставил очнуться. Простые слова, сказанные спокойным сосредоточенным тоном. Но Криденс почувствовал, как краска заливает лицо. — Мистер Грейвс, вам не стоит… Как хорошо, что темнота скрывает этот обжигающий стыд. Как хорошо, что маги — Криденс хотел в это верить — не умеют читать мысли. — Криденс. Пожалуйста. — Ладонь Грейвса ласково скользнула по щеке. — Я хочу помочь. Возражать было глупо. Возражать совсем не хотелось. Как и отстраняться от теплых коленей, чтобы, морщась от боли, стащить с себя успевшую побуреть ткань. Криденс не знал, показалось ли ему, как маг то ли вздохнул, то ли прошипел что-то сквозь зубы, взглянув на исполосованную спину. — Там… все плохо, да? — юноша попытался заглянуть себе через плечо. Ничего не вышло. — Нет, — сухо ответил маг. Криденс замолк, почувствовав, что Грейвс злится. — Просто твоя мать немного… увлеклась. Хочешь, я поговорю с ней? Криденс похолодел, представив, как мистер Грейвс уверенным шагом входит в их гостиную. Ни единой черточкой своего облика — от твердого взгляда до покроя пальто — не напоминающий прихожанина церкви. Мать сразу насторожится, словно почуяв его магию, и тогда… Нет!.. Криденс покачал головой, опустив взгляд. Маг мягко улыбнулся ему. — Хорошо. Я все понимаю. Приляг, пожалуйста. Сможешь потерпеть немного? — Да. Криденс уткнулся лицом в подушку, украдкой наблюдая, как в полутьме Грейвс снимает пальто и шелковый шарф, небрежно бросает одежду на комод. Как медленно закатывает рукава белоснежной рубашки и осторожно садится на край кровати, невольно касаясь обнаженного бока бедром. Старый матрас прогнулся под двойным весом, и Криденс отчетливо почувствовал тепло чужого тела даже через несколько слоев ткани. Ладони мага скользнули над ранами. — Vulnera sanentur, — нараспев произнес Грейвс изменившимся, низким голосом. Вдоль позвоночника поползли мурашки. — Vulnera sanentur… Криденс пропустил тот миг, когда голос мага затих, а от ран на истерзанной спине остались только тонкие белесые шрамы. Когда ощущение едва уловимого тепла сменилось настоящим прикосновением. Криденс зажмурился, чувствуя, как чуткие пальцы скользят вдоль ребер, касаются его лопаток, забираясь выше, осторожно разминают закаменевшие плечи. Потом — будто не в силах остановиться, гладят нежную кожу на шее, забираются в волосы, чтобы потом снова повторить весь путь сначала. Он выдал себя судорожным вздохом. Прикосновение тут же исчезло. Криденс приподнялся на локтях, обернулся через плечо, силясь разглядеть лицо мага, наполовину скрытое в темноте. Но не мог разобрать выражения. — Мистер Грейвс… — он и сам не знал, что хотел сказать. Просить мага уйти, потому что выносить это искушение — выше его, Криденса, сил. Умолять его остаться, потому что он не знает, как пережить эту ночь в одиночку? — Вы… — Ты хочешь, чтобы я ушел? — Грейвс не дал ему договорить, улыбнулся уголком рта. Улыбка вышла невеселая. — Одно только слово. Криденс закрыл глаза, прежде чем, замирая от стыда, с горящими щеками уронить едва слышное: — Нет. Открывать глаза он не стал. Так проще решиться. Так легче представить, что все это происходит во сне. Что это не его рука осторожно накрыла пальцы мага, притянув их к своему лицу. Что это не его губы касаются теплой ладони, пробуя на вкус солоноватую кожу, пахнущую хвоей. Без слов умоляя остаться. Пожалуйста. Криденс даже не услышал, как снова визгливо скрипнула кровать, когда Грейвс наклонился к нему, согревая дыханием левый висок. Скулу. Уголок рта. Ласкающее прикосновение языка заставило отпустить чужую ладонь, разомкнуть сжатые губы, неумело отвечая на поцелуй. Из головы разом вышибло все мысли. Единственной оставшейся была уверенность в том, что это не может быть злом. Не может быть злом эта нежность, скрытая не в словах — в прикосновениях. И помимо воли участившееся дыхание, и то, как звучит его собственное имя, произнесенное между поцелуями. — Криденс. Открой глаза. Он послушался. Но все же, замирая от собственной дерзости, спросил: — Зачем? — Посмотри на меня. Мне нравится твой взгляд. Криденс сглотнул. Эти простые слова, этот уверенный мягкий голос заставляли забыть обо всем на свете безо всякой магии. О том, что все происходящее — грех. О том, что внизу наверняка услышат. О том, что будет, если сейчас сюда войдет мать. О том, что этого просто не может происходить. Только не с ним, Криденсом. Но нежные руки, скользящие по телу, убеждали в обратном. Без слов обещали защиту и утешение. Иллюзию того, что его действительно, по-настоящему… Любят. Криденс перекатился на спину, оказавшись лицом к лицу с магом. И, наконец, осмелился взглянуть ему прямо в глаза. «Посмотри на меня». Закружилась голова — неужели и у него сейчас такой же отрешенный, поплывший взгляд?.. Криденс закусил губу, попав в старую, еще немного кровившую ранку — боль немного отрезвила. Маг взял его руки, мягко потянул на себя, помогая сесть. Криденс инстинктивно прикрыл саднящие ладони — это был сущий пустяк по сравнению с сегодняшней болью, но Грейвс, похоже, думал иначе. А может, ему просто нравилось, глядя прямо в лицо Криденса, едва ощутимо касаться его мгновенно заживающих ладоней, наблюдая за тем, как вспыхивает румянец на бледном лице. Как темные глаза затуманиваются желанием продлить прикосновение. Как он — безуспешно — старается дышать спокойно и размеренно. Тогда, во время встреч в тесноте подворотен, Криденс убеждал себя, что ошибается, что это дьявол нашептывает ему эти порочные фантазии. Теперь все по-другому. Он не ошибается. Только не в этом. Наконец Грейвс с видимой неохотой выпустил его пальцы. Шалея от собственной смелости, Криденс потянулся, осторожно касаясь чужого лица. Ослабляя тугой узел галстука. Расстегивая пуговицы жилета и рубашки. Маг не двигался, с нечитаемым выражением глядя, как Криденс сражается с одеждой. Едва заметно улыбнувшись, он повел плечами, позволяя раздевать себя. Позволяя краснеть, прерывисто дышать и прикусывать губы, не в силах решиться на большее. Думая о том, что смущать робкого парнишку поначалу было даже забавно. Все эти двусмысленные прикосновения в тени городских стен. Тихий шепот, манящий безотчетно подойти ближе. Еще ближе. Властные и обещающие объятия. Слова, которые он — конечно — не собирался выполнять. Но в какой-то момент все это перестало казаться забавным. Попасться в свои же сети… Какая ирония. Но маг сам позволил этому длиться. Криденс смотрел на него своим невозможным взглядом — невинным, испуганным, безнадежным. Голодным. Заставлявшим Грейвса чувствовать себя действительно, по-настоящему… Живым. Криденс мялся, робел, но тянулся дрожащими пальцами, будто к открытому огню. И от этого Грейвс загорался сам. Он, один из самых могущественных магов, желал этого юношу, обычного сквиба, который был просто мусором под каблуком его ботинка. Просто. Очередной. Марионеткой. Но скулы Криденса расцветали алым румянцем, заметным даже в полутьме жалкой каморки. Его язычок беспрестанно скользил по припухшим губам в таком безотчетно-чувственном жесте, что было трудно сохранять привычную спокойную маску. Которая разлетелась вдребезги, когда обнаженную ключицу обожгло чужое дыхание и коснулись мягкие губы. Когда несмелые ладони легли на грудь, заставив сердце предательски заколотиться. Больше не осталось никакого безразличия. Последнее стекало на пол вслед за остатками одежды. Так естественно и легко, будто его никогда и не было. Остались только прикосновения, долгие неразрывные поцелуи, становившиеся все смелее и глубже, приглушенные стоны губы в губы и два дыхания, сливающиеся в одно. Мир вокруг плыл, растворяясь в горячечном желании, в водовороте которого уже не разобрать, кто ведущий, а кто — ведомый. Кто отдает, а кто получает. Мир плыл… БАМ! БОМ! Внизу, в гостиной, часы отбили два. Криденс вздрогнул от неожиданности. Будто очнувшись ото сна, вспомнил, где он. С кем… он. Осознал, как громко они дышат. Как через тонкие стены и пол вырываются тщетно заглушаемые стоны. Как от их движений непривычно — под двойным весом — скрипят старые пружины. Если мать услышит… А может, уже услышала. Плечи закаменели от стылого ужаса. — Что? — тяжело выдохнул Грейвс, сразу почувствовав перемену. Унять дыхание у него получилось не сразу. Волосы растрепались, длинноватая прядь упала на глаза. — Н-ничего, — Криденс помотал головой, приходя в себя, пряча лицо у него на груди. — Просто… если мать услышит… Маг улыбнулся. Запустил пальцы в темные волосы на затылке, притягивая ближе к себе. Плавный, текучий жест свободной рукой — и их будто бы окружил слабо поблескивающий купол. Криденс наблюдал завороженно, с почти детским восторгом. Золотистый свет отражался в его глазах, мягким сиянием ложился на лицо, делая его совсем юным. Таким… невинным. Грейвс на мгновение устало прикрыл глаза, гоня непрошенную мысль о том, что если ему и простятся все прошлые прегрешения, за это он точно будет гореть в аду. Если таковой существует для волшебников. Тень горькой улыбки тронула губы. — Я ей не позволю, — рука мага коснулась живота, мягко поглаживая. — Никому не позволю помешать нам. Криденс захлебнулся несказанными словами, когда ладонь Грейвса соскользнула ниже. Тело само выгнулось навстречу прикосновениям. А потом — снова и снова, ловя слышный только им двоим ритм. Обнаженная кожа не успевала замерзнуть на стылом сквозняке. «In nomine Patris…» Слова святого писания горели в огне, плавились восковыми свечами, обжигающим воском прикосновений унося за собой страх и стыд. Шея, ключицы, грудь. Грейвс вел языком по его телу, а Криденс только беспомощно вздрагивал от особенно сладких прикосновений, пытаясь вспомнить слова молитвы на латыни, чтобы не сорваться. — Ты позволишь?.. — может, вопрос и был нелепым, но Грейвс чувствовал, что должен его задать. Потому что еще немного — и он окончательно потеряет контроль и не сможет остановиться — от неумелых, робких прикосновений плыло в голове и сладко ныло где-то под сердцем. Потому что Криденс не был равным. Его — не в пример прошлым любовникам — можно обольстить, заколдовать, заставить, в конце концов. Именно поэтому. Грейвс не хотел — действительно не хотел — чтобы первый раз у мальчика был… таким. — Ты позволишь? … Ладони мага упирались по обеим сторонам бедер Криденса, его губы почти касались ямки у солнечного сплетения. Криденс почти чувствовал жаркое дыхание в низу живота. Это «почти» сводило с ума, заставляло подаваться навстречу, приподнимаясь на локтях. Это «почти» растворяло остатки здравого смысла и мысли о том, что все происходящее грешно и неправильно. «et Filii…» — Что угодно, — выдохнул Криденс, зарываясь пальцами в волосы склонившегося над ним мага, не замечая, как Грейвс едва заметно покачал головой. Все было правильно. Закрыть глаза, чтобы чувствовать острее, как язык Грейвса касается нежной кожи на внутренней стороне бедер, как мягкие губы охватывают тело, как смешиваются выдохи и вдохи. Двигаться, изо всех сил сдерживая себя, чтобы выдержать заданный мучительно-медленный ритм. Комкать в дрожащих пальцах жесткую ткань простыней, слепо прикасаться к чувствительным запястьям, забывая, растворяясь, осознавая только тепло чужого тела и хвойный, древесный запах, идущий от кожи. Безотчетно подаваясь вперед, когда смирять оглушающую волну стало невозможно. Все было — нестерпимо, обжигающе. Правильно. «et Spiritus Sancti…» А потом Криденс, не отдышавшись, с колотящимся сердцем, целовал тронутые чуть ироничной улыбкой губы, еще чувствуя на них собственный солоноватый привкус. Чужая рука легла поверх его пальцев, направляя и ведя за собой. Хватило нескольких неловких, рваных движений, чтобы Грейвс содрогнулся и задохнулся то ли стоном, то ли его именем, когда их сомкнутые ладони стали липкими от семени. — Криденс… — Мистер Грейвс… Я… Мне кажется, я вас… Маг не дал ему договорить, приложив пальцы к губам, запечатывая поцелуем несказанные слова. Позволяя юноше устроить голову у себя на плече, обнимая, укрывая от всех на свете чудовищ. — Тишшше… Спи, Криденс. «У нас еще будет время на слова». Amen.