As we live a life of ease

Чёрный слушал сопение Горбача, всхлипы Македонского, — остальные не создавали шума во время сна — вдыхал кисло-горький запах пота и настойки, чувствовал, как липла к телу влажная футболка, и не хотел открывать глаза. Он ненавидел Ночи сказок, ненавидел бодрствование после Ночи сказок, ненавидел свою с трудом выработанную привычку вставать рано, ненавидел соседей по спальне, не дававших толком спать всю ночь напролёт, и себя ненавидел. За компанию. Чёрный открыл глаза. Он заснул, когда в спальне начало сереть, а когда проснулся, обнаружил, что ничего не изменилось. Голова и глаза спорили с телом. Первые утверждали, что Чёрный всю ночь пил и одновременно читал книги, а последнее, что Чёрный всю ночь пробыл в зале, особо налегая на тренировку мышц спины и пресса. В общем, он был в разладе с собой. Поднимался с кровати сквозь ноющую боль, механически одевался, а вставая, чуть не задел свисавшую с верхней койки шестипалую руку Горбача. Чёрный вышел из спальни, из Дома, оглушённый чистым сухим воздухом. Сентябрь отдавал последнее тепло, был не хуже августа, но у каштанов-перестраховщиков уже начали сохнуть листья. Большая часть остальных деревьев держалась до первых заморозков в конце октября — начале ноября, но почти все деревья у Дома были каштанами, так что возникало ложное ощущение, что уже середина осени. Выйдя через лаз, цепляющийся за куртку, держа перед собой рюкзак с остатками ужина, Чёрный глубоко дышал, пока псы подбегали к нему, тыкались холодными носами и горячими языками ему в ладонь. Разлагающийся мусор, опавшие листья, собачья шерсть, почти неуловимый запах бензина. Запах мечты. В парке неподалёку пахло зеленью, упрямой, удушающей, — там каштанов почти не было. Запах напоминал о безумных сказках Слепого и Табаки и горчащей на языке настойке Стервятника. Псы ели и разбегались. Чёрный уходил до следующего утра, пропитанный запахом Наружности. Липкий запах псины, кислый запах помойки, терпкий — опавших листьев, горький — дымной утренней дороги. Новый день — новый шаг к Наружности, где запах бензина отпугивал сумасшедших, а тяжелые наркотики добивали этих уродов насмерть. Белобрысого грело множество мыслей-огоньков, а у Спортсмена они начали гаснуть. Теперь Чёрный нёс перед собой в ладонях, защищая от ледяного ветра, последний огонёк, освещавший путь к серым однотипным домам, шумным улицам, стабильному заработку и ждущей дома собаке. Чёрный пришёл на завтрак, сел за стол и глубоко вздохнул, разглядывая нетронутые порции. Он был один. Каши, яйца, творог, хлеб… Он хотел съесть все десять порций. И выблевать их в сральнике. Нормальное такое желание, если говорить о нормальности уровня Спортсмена. Чёрный закрыл глаза, помассировал гудящую голову, напоминавшую о бессонной ночи, холодными пальцами, пахнущими вчерашней едой, псами, бензином — свободой. Открыл глаза, вздохнул и, не трогая чужие порции, съел свою, запил чаем, а после сделал пять бутербродов с творогом и три — с яйцом и маслом, закинул их вместе с парой груш, выданных в качестве десерта, в пакет, в котором он нёс вчерашние остатки псам. Зайдя в спальню, Чёрный закинул пакет с едой на тумбочку и, сняв ботинки, плюхнулся на свою кровать, с наслаждением прикрывая глаза. Тишина накрыла его отдающим настойкой Стервятника колючим одеялом, и он утонул в ней. Чёрный проснулся. Мышцы ломило, голова трещала ещё сильней, чем раньше. А ведь он проспал положенные восемь часов. Приподнявшись на локтях, Чёрный осмотрел спальню. Лорд с Горбачом колдовали над шипящим транзистором, безучастный Сфинкс лежал на спине рядом, с каркающей Нанеттой на груди, Толстый подкидывал кубики, подбирал и подбрасывал снова, Табаки чавкал бутербродом с творогом, Македонский стаскивал с вяло шевелящегося Курильщика пижаму в светло-зелёных пятнах. Курильщик пялился на всех словно видел в первый раз, белки глаз красные, тощая морда тоже, ещё и опухшая, словно это был не сам Курильщик, а его карикатура, отражение в кривом зеркале. Македонский помог ему забраться на коляску и довёз до ванной. Транзистор стараниями Лорда и Горбача таки начал играть навязчивую мелодию. Горбач, взяв Толстого из его ящика, вышел со Сфинксом. На лысой голове последнего сидела довольная Нанетта. Македонский, державший в дрожащих руках треснувший чайник, потрусил следом за ними. Лорд повернул голову к двери в ванную, за которой раздавался шум воды. Отвернулся от двери, мимолётно встретившись взглядом с Чёрным. Достал журнал, открыл и с измученным видом начал читать, видимо, в сотый раз подряд. Чёрному хотелось выкинуть его в окно. Одна беда — этаж второй, вряд ли Лорд сдох бы. Или можно было выебать, заволочь в ванную комнату и со всей силы ударить красивую головушку о раковину для колясников. Сотня вариантов. Лишь бы уже избавиться от него. Чёрный достал из-под матраца тетрадь с вложенным карандашом, раскрыл её и начал вырисовывать каждую из придуманных идей. Нарисованные человечки — безымянные актёры театра фантазий Чёрного — дрожали под рвущим бумагу грифелем карандаша. Заебал уже глаза мозолить — два года уже, сука, два! Чёрный устал. Устал от этих кротов, термитов, землекопов — кто там, блять, ещё? — прогрызающих лабиринты внутри него, когда он смотрит на этого, сука, Лорда. «Всё проходит»? Да ни хуя не проходит! Из ванной выкатился Курильщик. Сдувшийся, побледневший и уже ориентировавшийся в пространстве. Залез на общую кровать, достал из-под подушки блокнот и начал рисовать. Взгляд бегал, живой, увлечённый, словно два жучка, мечущихся по дну узких колб. Курильщик больше не бесил Чёрного. Милый мальчик. Наивный ребёнок, считавший, что раз разбирается в одном деле лучше других, то и в остальных аспектах готов дать фору. Чёрный вырос из Спортсмена, ревнивого и злого ребёнка, Чёрный знал. Курильщик мог стать кем угодно. И похер, что там о нём думал Лорд. У этого эльфа толщины кишок не хватило бы признаться этому почти-мальчишке. Хотя кого Чёрный осуждал… — Чего не рисуешь дальше? — спросил Табаки, уже несколько минут сидя перед Курильщиком — действительно, почему, блять? Курильщик что-то пробормотал, и Табаки откатился от него. — Есть что-нибудь съедобное? — спросил Курильщик. — Бутерброды, — показал Лорд. — Осталась пара штук. Доползёшь? Курильщик полз на одном месте, как сороконожка, задумавшаяся о том, как она должна ходить — то есть, никак. Чёрный не мог привыкнуть к этой беспомощности в передвижениях: Табаки ходил на четвереньках, Лорд уже после двух-трёх месяцев жизни в Доме выбрасывал себя вперёд. — О, неверная, — простонал Табаки протягивая руки к в конец запутавшемуся в пледе Курильщику. — Да свершится над тобой правосудие, да скроет вечный океан твою измену. Ты держала в своих холёных ручках сердце Падишаха всего света, но поступком своим сбросила его в пропасть. Да будет теперь твой любимый персидский ковёр, окутавший твоё прекрасное тело, гробом, а океан — землёй, принимающей всех, правых и виноватых, святых и изменщиков, ибо для неё нет различий… А Лорд, освободив Курильщика из плена «персидского ковра», добросил себя до бутербродов несколькими рывками, потом добрался до Курильщика таким же образом и вернулся на своё место, не отрываясь от журнала. Чёрный хотел зажмуриться, глядя на то, как пальцы с выделяющимися костяшками с силой сжимали печатное издание, хотел, но не мог оторвать взгляда. Чёрный закрыл тетрадь со своими безымянными человечками, жившими по соседству с цитатами из книг, положил её под подбородок и засунул карандаш в рот, грызя. — Лорд, иногда мне кажется, что ты просто прикидываешься, — сказал Курильщик. — В смысле? — Лорд повернулся к нему, растерявшись. — Ну, что никакой ты не колясник на самом деле. Лорд отвернулся, передёрнув плечами. А Курильщик продолжил: — Может, ты и впрямь потомок драконов? Может, на самом деле ты летаешь, а мы не видим? — Хочешь, объясню? Удивлённый Курильщик повернулся к Чёрному. Чёрный не привык как к беспомощности Курильщика, так и к незамутнённому отражению души в его глазах. Не то что бы она была хороша: скептичная, немного испуганная и снобистская, любознательная. Но он каждый раз заново поражался. Белобрысый бы и не заметил, Спортсмен бы изгадил, а Чёрный замирал, чувствуя не спрятанную щитами и стенами чужую душу. «Дети Дома — те немногие, кто был открыт — закрывались. Наружные бывали закрыты ещё чаще. А ты почему не закрылся? Неужели тебя ни разу не уязвляли, не плевали в душу?» — Чего? — Говорю, могу объяснить, если хочешь. — Я… — Курильщик запнулся. — Я хочу. Чёрный сел, вспоминая, что он собирался объяснять. А, точно, про Лорда. — Всё очень просто. Видишь эту кровать? — Чёрный поднял указательный палец вверх, показывая на верхнюю полку. — Конечно. — А как ты думаешь, что случится, если подвесить тебя на её спинке? Так, чтобы ты держался только руками, как на турнике. — Я свалюсь. Чёрный чувствовал ненавидящий взгляд Лорда, пока уставленный исключительно на журнал, но смотрел только на Курильщика. Он хотел увидеть, на сколько хватит этого злого эльфа, хотел увидеть, как он отреагирует на то, что его самое постыдное и ненавидимое воспоминание узнает Курильщик. — А до того, как свалишься? — Буду висеть. Потом упаду. Чуток повишу, и вниз… — Курильщик недоумевал. — А если тебя каждый день подвешивать? «Сейчас взорвёшься, да?.. Из-за него». — Хочешь сказать, что с каждым днём я буду висеть немного дольше? «Из-за которого ты не спал несколько дней». — Молодец. Умный мальчик. «Которому боялся даже в глаза посмотреть». — Но ведь достаточно свалиться один раз, и некого будет подвешивать? «Из-за которого ты ввяжешься в драку со мной, лишь бы я не закончил рассказ…» — Вот и Лорд в своё время так думал. Шелест откидываемого журнала. Началось. — Может, хватит? Чёрный перевёл взгляд на Лорда. До омерзения страшного. В такие моменты он вызывал в Чёрном большее отвращение, чем рябая рожа Дракона и все прыщи Лэри вместе взятые. Лорд был привлекателен спящим, равнодушным, раздражённым — любым, но не разгневанным. — Но это невозможно, это же садизм! — воскликнул Курильщик. — Вот и Лорд в своё время так считал. До сих пор, как видишь, не любит вспоминать. — Я спрашиваю, не заткнёшься ли ты? «Не затыкайся, сука! — кричал взгляд Лорда. — Продолжай». — Остынь, — ответил Чёрный. — Красоту попортишь. Широкий рывок — Лорд на полу. Чёрный сел, снял очки. Удар. Треск рвущейся майки Чёрного под пальцами Лорда, пока он пытался добраться до шеи. «Прокусит шею или задушит?» — билась в голове навязчивая мысль, билась о внутренние стенки черепа, о мозг, о барабанные перепонки, глазные яблоки, билась и всё не могла умереть, как муха в закрытой банке. Как эта мысль металась в голове у Чёрного, так и он метался по спальне, таская на себе Лорда, движимый страхом, — а вдруг тот и правда вздумает разорвать ему шею. Глупости? А Чёрному так не казалось. Лорд рычал, царапал ногтями шею и лицо, цеплялся, как клещ, как репейник — если и отрывать, то с ущербом для себя. Чёрный бил, не сдерживаясь. В живот и рёбра, но замаха не было, удары выходили слабыми. Он бестолково кружил по комнате, избивая и пытаясь стряхнуть с себя Лорда. Чёрный, не заметив шкаф, ударился. Лорд воодушевившись, пустил в ход кулаки, несколько раз смазано ударил в скулу и, уже со всей дури, в челюсть. У Чёрного потемнело в глазах, он едва не потерял равновесие, сделал несколько шагов, не глядя, и столкнул тумбочку, ударив левое колено. Чёрный, обливающийся холодным потом, выдыхался — несколько минут таскать на себе парня весом в пятьдесят-шестьдесят килограмм, которого ещё и колотил, а тот в свою очередь колотил его, такое, блять, только кажется простым. Он рухнул на общую кровать, на Лорда, придавившего, в свою очередь, заверещавшего Шакала. После непродолжительной борьбы на общей кровати Чёрный отцепил Лорда, швырнув к изголовью рядом со скорчившимся от страха Курильщиком, и спрыгнул с кровати. Лоб, левую щёку и участок шеи под левым ухом словно кто-то облил кипящим маслом — пекло почти до слёз. Во рту было солоно и вязко. Чёрный приложил подол майки к обжигавшим болью местам — ткань пропиталась ярко-красными пятнами, казавшимися по-киношному неестественными. Ему казалось, что вот сейчас, прямо сейчас, он услышит гул столовой, откроет глаза, повернётся к Табаки и в «самый-пресамый» последний раз попросит Шакала не плеваться томатным соком через расщелину в передних зубах. Чёрный открыл глаза, но обстановка не поменялась — Лорд сипел, Курильщик дрожал, распахнув гляделки, а Табаки не сидел рядом и не плевался томатным соком — всё-таки кровь, — а верещал и прощался со всеми слишком громко для умирающего, которым хотел казаться. Чёрный смотрел на Лорда. Он забыл — зачем они вообще затеяли драку, зачем он спровоцировал Лорда? От своего ребяческого поступка хотелось провалиться на первый этаж, к недостроенному бассейну, упасть на его дно и застыть памятником всем влюблённым кретинам. Табаки прервал поток ругательств. Короткая тишина, липкая и холодная, как потная окровавленная майка, накрыла Чёрного. Лорд приподнимался на локтях, повернув искажённое лицо к Чёрному, вытирал слюну с губ и подбородка, не отрывая блестящих широко раскрытых глаз от Чёрного. — Таких как ты отстреливать надо. — «Дай мне поцеловать тебя, сволочь, прошу!» — Как бешеных собак. — Ублюдок! — не задумываясь, ответил Лорд. — Свинячья морда! Щёку изнутри царапало. Чёрный сплюнул на ладонь зуб. Весь в кровавых ошмётках десны. Язык словно сам собой лез к дырке, там, где ещё недавно был левый верхний клык. Тот, что шатался после драки со Слепым три года назад. Чёрный бросил зуб на пол, пошел к выходу из спальни и едва не упал, поскользнувшись на флакончиках с отварами-отравами Табаки. Хлопок двери в спальню. Хлопок двери в Четвёртую. Голоса коридоров шипели, звенели, смеялись, но Чёрный их не слышал. В ушах всё ещё отдавалось эхом: «Ублюдок! Свинячья морда!» Голос, произносящий эти слова, отдавался в ушах снова и снова испорченной кассетой в магнитофоне, бесконечным припевом песни Табаки. Голос, который останется с Чёрным навсегда. Старый тихо скрипящий кран словно выплёвывал ледяную воду на горячие руки. Чёрный смотрел, бесконечно смотрел, как вода вытекает из сложенных в горсть ладоней. Ему казалось, что она пахла ржавчиной, и он принюхивался. Голос Лорда, вопреки ожиданиям, притих, и теперь не он заглушал шум воды, скрежет крана и шаги в коридоре, а шум в ушах. Как помехи в телевизоре. Старый кран, скрипевший при открывании воды, как Тряпка, когда пишет мелом, — невыносимо громко — сейчас лишь легко поскрипывал, плеск выплёвываемой воды был почти не слышим. Чёрный каждую минуту оттряхивал руки и прикладывал их к ушам, в сотый раз думая, что, возможно, Лорд как-то повредил их. Глупости, конечно, но Чёрный всё продолжал проверять. Шум затихал, медленно, но неотвратимо, как голос моря в ушах медленно уходящего человека. Но беспомощность не ушла. Чёрный смотрел на себя в зеркало: на покрасневшие белки глаз, расширенные зрачки, на разбитый лоб, левую щёку, шею. «Слабак! — мысленно говорил Чёрный отражению. — Дохера раз дрался, а сейчас вдруг нюни распустил. И что теперь будешь делать, а, сопливый кретин?! Конечно, повздыхай, помотай сопли на кулак, выеби себе мозг. Настоящий, блять, мужик». Плевок. Кровавая слюна потекла от подбородка зеркального Чёрного к шее. Зеркальный с широко раскрытыми глазами смотрел на настоящего и попытался криво ухмыльнуться. Выглядело жалко. Чёрный, плеснув себе в лицо горсть воды, выключил кран. Скрежет ручки крана ударил по ушам, невесомые шаги и скрип колёс за дверью по капле наполняли тишину. Развернувшись, Чёрный вернулся в Четвёртую. Злой эльф сидел на общей кровати, глядя в пространство перед собой и обнимая подушку. Рубашку заменил собой эластичный бинт на груди. Табаки выводил свои бесконечные припевы рядом. Горбач закутался в одеяло на своей кровати над Чёрным, а верная Нанетта сидела там, где предположительно была его макушка. Сфинкс и Слепой дымили на подоконнике. Македонский нёс Курильщику кофе — удивительный запах напитка, невыносимого на вкус, поднял Чёрному настроение. Ненадолго. Чёрный лёг на свою кровать, укрылся одеялом и замер. Он смотрел на стену, на отлипающий нижний правый угол плаката. Плакат, потрёпанный и старый — самый первый. Ментцер. Чёрный помнил, как мелким рассматривал плакат часами, выбирал ему самое видное место на стене… Хмыкнув, Чёрный просунул пальцы в пространство между стеной и кроватью. Там, на уровне рамы, были спрятаны несколько рисунков Леопарда. В первый раз он отодвинул кровать четыре года назад и в последний раз — два года назад. Вообще, Леопард, не таясь, рисовал в Четвёртой, но эти два схематичных рисунка чёрным маркером — каждый не больше ладони — были важнее. О них знали только двое — Чёрный и Леопард, а после того, как последний преставился, Чёрный поклялся унести тайну существования этих рисунков в могилу. — Чёрный, чего притих? — крикнул, оторвавшись от губной гармошки, Табаки. — Эй, великий полководец, проверь состояние нашего Ахиллеса! Вскоре Македонский замер тенью рядом, глядя на Чёрного так, словно он умирал. Он подходил ненадолго, только когда кому-то было что-то нужно, а стоял рядом, не отходя, только из-за серьёзной болезни, смотря при этом, как брезгливый любитель животных на сбитую, с вывалившимися внутренностями собаку. Желая помочь и при этом брезгуя. Так что Чёрный не знал, почему Македонский застыл изваянием у его кровати — не такой уж серьёзный у него жар был, чего бы там не вопил Табаки про скорую кончину. Но Чёрный был рад — Македонский заслонял мигающий, обжигающий глаза свет, затерявшийся где-то среди его спины и светло-русых волос. — Ты не волнуйся, Чёрный, смерть бывает всякой, но я думаю, что ты преставишься безболезненно, — заявил подъехавший Табаки, протягивая настойку; Чёрный был готов согласиться со всеми его словами, лишь бы он дал глотнуть. Горькая масляная настойка, обжигая, потекла по пищеводу, оставляя отвратительное послевкусие. Чёрный боялся, что полночи будет ворочаться, но ресницы липли друг к другу, а в голове было легко — он был воздушным змеем, подхватываемым потоками воздуха, увешанным разноцветными лентами; невесомым и прекрасным. Где-то далеко, на земле, пели Табаки, Сфинкс, Горбач, Лэри — жалкие, привязанные к земле. Он видел шевеление их губ, словно они были совсем рядом, но ничто не имело значения там, где был ветер… Звон бутылок, как эхо — возникает и растворяется в тишине. — Дадут ли мне умереть спокойно, в тишине, как полагается?.. — это говорил не Чёрный, нет, он никогда бы такое не сказал. Но кто тогда? Громкие, визжащие голоса. — Так могу я упокоиться с миром? Чёрный правда не знал того, кто это говорил — голос был похож на его собственный, но звучал выше и неприятнее. Чёрному не мешал шум, Чёрному было хорошо и спокойно. Он спал, не чувствуя холодной липкой майки, бьющего в глаза света, болящей головы, слабости. Он не чувствовал ничего. Разве что потоки ветра. Да и воздушным змеям не полагалось чувствовать что-то ещё… Голова слабо пульсировала. Невесомость исчезла. Ко лбу прикасались сухие пальцы, а длинные колючие рукава свитера словно оставляли незаживающие царапины на коже. Шаги, хлопок двери в ванную, плеск воды. Чёрный приоткрыл глаза. В окно пробивался туманный свет, жёлтый кленовый лист прилип к стеклу. — Подьём! — Горбач кричал, свистел, хлопал в ладоши, скакал кузнечиком по спальне — неприлично бодрый. Все одевались медленно, двигались через силу, кроме насвистывающего Горбача, менявшего одежду Толстому. Никто не любил медицинские осмотры. Никто не хотел на них опаздывать, оставаться перед Могильником в одиночестве. Он давил на психику, но все были или пытались казаться весёлыми. Лэри, опустошив пачку фруктовой жевательной резинки, через десять минут выплюнул её, приклеил на стену и прилепил по центру окурок, прежде чем зайти к Паукам. Следующим шёл Чёрный. Выходя, он едва не стукнул дверью разрисованного чёрным маркером Табаки. Он был последним. — Поберегись! — завопил Шакал, проезжая в кабинет. Чёрный не ушёл, смотрел на мигающие лампочки. Неподалёку Лорд и Курильщик ждали Табаки. Чёрный не стоял рядом, не хотел слышать их тихие разговоры. Осталось только убедить себя не смотреть в их сторону. С Табаки разбирались долго, но он, розовощёкий, скалящийся, со сверкающими гляделками, не выглядел огорчённым. — Видали? — воскликнул он, показав что-то Лорду и Курильщику. — Любят меня здесь, чего греха таить! Я в Могильнике привилегированное лицо! Чёрный отвернулся. Слов Лорда не было слышно, и Табаки начал говорить тише. Вскоре они уехали. У двери Могильника остался только Курильщик. Чёрный слышал его невысказанные вопросы без слов, видел растерянное выражение лица, не глядя. Чёрный, вздохнув, подошёл. Курильщик поднял на него испуганные гляделки, над которыми нависала долго не помнившая стрижки чёлка. Забавный. Чёрный забрал мятую бумажку и, мельком глянув, сказал: — Это направление в изолятор.