Пыль

- Эй, куда ты? – донеслось до меня снизу, когда огромная доска, закрывавшая вход на чердак, с шумом упала на пол. Я не стала отвечать – наверняка сам сообразит. В конце концов, ко дню свадьбы в бабушкином доме везде должно быть чисто – даже на чердаке, на который никто не залезал с того самого момента, как я уехала учиться. Наверху было жарко, душно и пыльно. Редкие лучи света пробивались сквозь дыры в крыше – забавное, конечно, зрелище, но лучше бы их заделать, а то первый же дождь прольется прямо бабушке на голову. Надо будет попросить Виктора как-нибудь вечером – перед сном мой жених очень сговорчив. Я поднялась, отряхнув платье, и прошла глубже. В дальнем конце чердака высилась гора какой-то рухляди, я решила начать уборку именно с нее – всякий хлам надо время от времени перебирать и выбрасывать добрую его половину. - Ну, что тут у нас? – пробормотала я, пытаясь дотянуться до верхней коробки из-под обуви. Но роста не хватило, и вместо того, чтобы аккуратно снять коробочку, я опрокинула ее на себя. Чердак расцветился отблесками падающих фотографий. Сияя ничуть не поблекшими поверхностями на солнце, карточки, взвившиеся вихрем, медленно падали на пол, выделывая в воздухе сложные кульбиты. Я удивленно покачала головой. У бабушки даже фотографии сохранились? Я осторожно, чтобы не наступить ни на одно фото, наклонилась и подобрала ближайшее. О, да это же я в огороде! Мне здесь года четыре, кажется. Следующая фотография – на ней я с бабушкой. Какой красавицей она тогда была! Следующая… Сердце пропустило удар. Колени вдруг подогнулись, и я медленно осела на пыльный дощатый пол. На меня смотрела Она. Я судорожно вглядывалась в ее черты, краем сознания удивленно понимая, что так и не сумела забыть ее лицо. Я буквально поглощала взглядом эту копну русых волос, эти карие, почти янтарные глаза с лукавым прищуром, этот слегка вздернутый нос, эту складку между бровями – я помню, ей тогда не понравилось, что я пыталась сделать фотографию, и она нахмурилась. Я помню, помню… Помню первую нашу встречу. Она тогда не понравилась мне – слишком городская, слишком холеная, слишком высокого мнения о себе. Нас познакомили… Сколько мне тогда было? Пятнадцать? Помню, как она впервые пригласила меня пройтись по деревне. Я тогда удивилась и расстроилась – конечно, рядом с ней я буду выглядеть гадким утенком, а ей только это и надо! И все же пошла, пошла из глупого упрямства. А вечером не хотела отпускать ее, придумывая каждый раз новый повод задержаться, упиваясь нашими с ней разговорами. Мы оказались так похожи! Она словно читала мои мысли, будто озвучивала мне каждый раз то, что я и сама давно знала, но не могла сформулировать. Я тянулась к этому. Помню, как она полезла на водонапорную башню и сорвалась оттуда, едва не погибнув. Месяц она провела в больнице – а когда вышла, я долго-долго кричала на нее, задыхаясь от воплей и слез. Она почему-то улыбалась. Помню, как мы лежали у меня дома, на этом самом чердаке, и разглядывали пыль, которая танцевала в потоках света. Мы взмахивали руками - и перед глазами у нас появлялась настоящая буря, свирепая, стремительная, и мы в восторженном испуге жались друг к другу, чувствуя стук наших сердец, вдыхая пыль и запах ее волос. И испуг проходил, а сердце все равно колотилось, как бешеное – отчего? Помню… Ее губы. Обветренные, колючие и соленые – она рыдала, долгие четыре часа она рыдала у меня на коленях, рассказывая с надрывом и болью. А я гладила ее по волосам и не знала, как ее утешить, терялась в отсутствии вариантов и собственном бессилии. А потом позвала ее. Она не поняла сразу, подняла голову, растерянно глядя на меня своими янтарными глазами. Я растерялась тогда – так ли, то ли я делаю? А потом забыла о вопросах, забыла о ветре, забыла о том, что сейчас, вот сейчас я рушу нашу с ней дружбу – я наклонилась к ней, прикрыв в страхе глаза. Кто из нас первый потянулся губами к губам? Я не помню. Но помню, что ее губы были обветренными, колючими и солеными, а мои дрожали. Я помню… Помню, как мы терялись в звездной ночи, когда забирались глубоко в поле и там лежали, раскинув руки и обнимая Небо. И, клянусь, оно обнимало нас – таких счастливых, таких молодых, таких беззаветно влюбленных друг в друга. И было это Небо нашим – нашим и только нашим, и никого больше в нем не было, и никто больше не был нам нужен. Я помню ее стоны. Помню, как мы, неопытные и смущенные, впервые попытались друг друга обнять, впервые провели кончиками пальцев по руке, впервые коснулись губами впадинки между ключиц. Помню, как сердце отбивало дьявольский ритм всякий раз, когда ей стоило коснуться горячим дыханием моей шеи. Мы были невинны – а все-таки в тех наших днях было больше пламени, чем во всей моей дальнейшей жизни. Помню, как заразительно она смеялась, обжигая меня янтарными искрами, как живо она танцевала там, в поле, под звездным небом, отбивая ногами первобытный, дикий ритм. Помню наши долгие разговоры, когда мы лежали на чердаке, переплетясь ногами, и обсуждали все на свете, весь свет. Помню, помню, помню… - Эй, Насть, ты чего? Эй, не плачь! – такие чужие, такие грубые руки… Что это? Чьи это? Я не сразу поняла, где я. Не сразу поняла, что день уже сменился ночью, что юность сменилась зрелостью, что нежные руки заменили жесткие, что по щекам у меня текут слезы, а воздуха в моей груди хватает только на то, чтобы изломанным голосом сказать: - Уйди. И он ушел. А я осталась сидеть на чердаке, сжимая в ладонях ее фотографию и глядя, как танцуют пылинки в лунном свете.