Красные мелки

Когда я просыпаюсь, часы показывают без четверти семь, но в комнате уже светло. Это от снега: зима пришла в столицу, как всегда, с опозданием, оставляя за собой на асфальте крошечные шестилучные следы. Рывком открываю форточку и высовываюсь наружу, не слушая твоих возражений. Мне не терпится ощутить таяние снежинок на разгоряченном лице и впустить в пыльную комнату глоток морозного воздуха. Снежные хлопья путаются в волосах, и те моментально тяжелеют, промокая насквозь. Ты взвизгиваешь от негодования и холода: я забираюсь обратно в постель и трясу головой прямо на тебя. Не бойся, согрею сразу же, как наиграюсь. Мы лежим в обнимку на кровати, заперев двери, закрыв окна шторами и отключив все телефоны. Даже домашний, пусть он и подает голос от силы раз в полгода. У тебя гусиная кожа; я провожу по ней ладонью, чуть надавливая. Она такая горячая, что предательские следы мгновенно исчезают. Ты не любишь зиму, зато меня — очень. Это взаимно. Стоит тебе едва коснуться моих губ своими, внутри все сводит, и я зажмуриваюсь до солнечных брызг в глазах. Я старше, но рядом с тобой кажусь неугомонным подростком, бунтующим по любому поводу, по всем фронтам. Сидя в своем красном кресле, ты наблюдаешь за моими бесчинствами со спокойной снисходительностью, что страшно меня бесит. Отчасти я делаю все это для того, чтобы заставить тебя вскочить и закричать: «Да хватит уже!». Ну, или чтобы бесконечная терпимость в твоих глазах сменилась сиюминутным сумасшествием и ты ко мне присоединилась. У каждого своя причина продолжать. Мои — вот такие, недостойные, по-детски глупые. У тебя выходной. Они случаются крайне редко и никогда не совпадают с моими, так что я всякий раз отменяю запланированные дела. Кэш привык к подобным выходкам и уже давно не ругается на меня за них. Он понимает все без слов: я звоню ему среди ночи лишь в самых крайних случаях. Друг сдержанно вздыхает и желает «повеселиться», но тон грустный, а при следующей встрече в его взгляде читаются тревога и — почему-то — жалость. Однажды меня это достало, и я спросила, в шутку, не ревнует ли он. Игорь только рассмеялся и потрепал меня по голове, как непослушную, но любимую собачку. Давно мне не было так стыдно. Мы же с ним вроде брата и сестры — близкие, но иначе. Он беспокоится, только и всего. Считает, что наши отношения далеки от нормальных. Вообще-то я жаворонок, но с тобой встаю только к полудню. Иду в душ, шаркая уютными домашними тапочками, а ты, будто на крыльях, — на кухню. Не помню, когда в последний раз готовила утром что-то сложнее бутерброда и пила свежесваренный кофе, а не заливала кипятком растворимый «Нескафе». Ты что-то там бормочешь себе под нос о вредных привычках и — уже громче — предрекаешь мне хронический гастрит. Я молчу о том, что он у меня уже давным-давно есть. Все равно приятно. Стоишь у плиты, растрепанная, в моей старой футболке и белых носках. Не могу удержаться: подкрадываюсь сзади, обнимаю тебя за талию и прикусываю бьющуюся на шее жилку. Ты была моей всю ночь, а мне все равно мало. Руки быстренько спускаются вниз, тут же возвращаются на место и забираются выше, сжимая грудь, но уже под одеждой. Мне почти удается уговорить тебя переключиться с завтрака на кое-что другое, но кофе угрожающе булькает и едва не сбегает, так что мои поцелуи остаются без ответа. Не страшно, наверстаем. Одеваюсь за минуту и бесцельно слоняюсь по прихожей в ожидании тебя. Ты собираешься и не видишь, чем я занята, — ворую из твоей косметички алую помаду и рисую на зеркале. Кружочки, спирали, звездочки, смайлы и просто кляксы. Рисую, пока от нее ничего не остается. Терпеть не могу, когда ты красишь губы, — так я перестаю чувствовать их вкус. Боюсь, однажды и вовсе забуду его, а потому в каждый твой приход извожу по одной помаде на рисунки на стеклах. После, обнаружив пропажу, ты ворчишь, но беззлобно. Она от «Диор», знаю. Это ничего не изменит. Я складываю пустые тюбики на тумбочке, выстраивая их в ряд. Мы натягиваем шапки как можно ниже, обматываемся шарфами до самых глаз и идем гулять в парк, что рядом с домом. Твои пальцы — у меня в кармане, переплетены с моими. Небо низкое и пронзительно-белое — как и земля. Я закрываю глаза и обращаюсь с молитвой сразу к двоим. Не то чтобы верю, но… Чем черт не шутит. Они всегда о тебе, эти незатейливые слова. И ответ на твое «о чем ты думаешь?» — тоже. Ты скользишь по льду ласточкой, а я так давно не вставала на коньки, что теперь чаще падаю, чем катаюсь. Надоело. Остаюсь лежать прямо посреди катка, раскинув руки в разные стороны. Другие люди объезжают меня и возмущаются вслух. Я не слушаю. Оборачиваешься, раскрасневшаяся, со счастливым блеском в глазах, и, приблизившись, протягиваешь руку. Я тяну тебя за собой и, пока никто не видит, украдкой целую в ледяной кончик носа. По дороге домой покупаем маленькую живую елку, шампанское и мандарины. У меня кружится голова от запаха твоих рук. Они пахнут хвоей и цитрусом, но как-то по-особому. Я привлекаю тебя к себе и утыкаюсь лицом в выступающие под тонким свитером ключицы. Через два дня Новый год, и встречать его ты улетишь на Мальдивы, где тебя уже ждут муж и сын. А сегодня мы вместе и праздник — только наш, личный. Уходишь, но быстро возвращаешься, пряча что-то под курткой. «Чтобы ты не очень скучала, пока меня не будет.» Клубок белой шерсти навостряет уши, выпускает коготки и оказывается котенком. Он доверчиво трется о мою ладонь и смешно шевелит усами. Но почему-то при виде его глаз я едва сдерживаюсь, чтобы не заплакать. Не хочу тебя отпускать. Мы валяемся под наряженной елкой: я — с бокалом вина и спящим на животе зверьком, ты — вся в мандариновых шкурках и с мишурой на шее. Ты прижимаешься ко мне, и близость твоего теплого тела обволакивает дымкой, и огоньки гирлянды расплываются разноцветными пятнами, и я вроде как счастлива. Бутылка незаметно пустеет, я иду на кухню за следующей. Стены танцуют перед глазами, а ноги ватные и заплетаются. Замедляю шаг и лихорадочно оглядываюсь по сторонам в поисках хоть чего-то, за что можно уцепиться. Но все слишком неверное, ненадежное, дрожащее, как и мои руки. Взгляд выхватывает тумбочку, аккуратно сложенные на ней красные восковые мелки и нарисованные ими сердечки на зеркале. Холодный линолеум прихожей вдруг становится таким близким… Касаюсь его правым виском, подтягиваю колени к груди и обнимаю себя за плечи. Вставать нет смысла, ведь там, в спальне, меня никто не ждет.