Больница Св. Марка.
Джон отстранённо смотрел на мелкие замысловатые узоры инея, сотворённые из маленьких кристаллов воды. Он давно потерял счёт дням, проведенным здесь, у этого окна, вне зависимости от времени года, суток и погодных условий. Каждая царапина на тонком стекле, трещина на подоконнике была изучена уставшим взором серых глаз.
Джон давно утратил смысл жизни, желая закончить своё существование, но
не мог позволить себе сдаться.
Просто не мог.
Ради той, чьё тело живет и функционирует, а разум отсутствует.
Пока звук датчика сердцебиения всё ещё разрушает эту отчаянную тишину.
Дверь издала характерный скрип, впуская в палату вместе с вошедшим прохладный воздух, наполненный запахами больничной еды, спирта и каких-то медикаментов. Глубокая морщинка между бровей не разгладилась, лицо оставалось серьёзным. Джон не отводил взгляда от белых хлопьев, скрывающих под собой всю грязь и черноту земли.
Пробежала тревожная мысль: как же холодно будет.
Ей, погребённой под этой сырой землей.
Усилием воли он прогнал эту мысль, запрещая себе даже думать об этом.
Как запрещал на протяжении долгих трёх лет.
Он заранее знал все слова, что произнесёт медсестра. Но никогда не был к ним готов. Каждый раз, произнесённые снова и снова, они разворачивали его душу до основания, раздирая её на ошметки. Принуждая опускаться на колени, собирать себя по кусочкам, сшивая хирургической иглой на скорую руку.
Ведь он
не мог сдаться.
Ради неё.
Джон впервые понял, как устал. Смертельная усталость легла на плечи, принуждая сгорбиться под тяжестью пережитого, застыла в отражении серых глаз, спряталась в каждой новой морщине на лице.
Борись.
Борись! Борисьборисьборись.
Но голос медсестры, запредельно громкий в этой тишине, на мгновение заглушил звук датчика сердцебиения, разбивая отцовское сердце.
— Здравствуй, Джон, — начала она, подбирая слова. — Пришли результаты обследований.
Тяжёлый вздох сорвался с обветренных, обескровленных губ. Рассеянный взгляд скользнул по идеально выглаженному белому халату, остановился на увесистой папке в руках медсестры.
— Активность головного мозга совсем незначительна. Если сравнивать с тем, что было месяц назад… — Джоан перевернула несколько страниц, вчитываясь в заключение лечащего врача. Но встретив лишённый надежды взгляд измученного горем отца, продолжила, опустив медицинскую терминологию.
— Если активность угаснет окончательно, мы не сможем реанимировать твою дочь. Реанимация прекращается при гибели мозга человека. Юридически такой человек считается мёртвым.
— Юридически… — голос прозвучал глухо и надломленно, слабая тень былых эмоций отразилась на лице Джона. Он, успешный адвокат в прошлом, был прекрасно осведомлён обо всех юридических аспектах такого состояния.
Отложив папку с листами бумаги, исписанными мелким суетливым почерком, Джоан подошла к мужчине и коснулась рукой его плеча.
— Твоя дочь… — снова произнесла Джоан, словно избегая имени девушки, — Уверена, она бы не хотела такой жизни. Прошу, задумайся о донорстве органов, если хочешь, чтобы жизнь её была не напрасной. Я дам тебе данные центра трансплант-координации. Просто сходи к ним, послушай, поговори. Пожалуйста, не разрушай себя ещё больше.
— Я не могу принять это решение. Всё понимаю, но не могу.
— Прошло три года. Мы сделали всё возможное. Взгляни на неё, — тихим, почти ласковым голосом прошептала Джоан, пытаясь обратить взгляд отца на бездыханное тело дочери, жизнедеятельность в котором поддерживалась с помощью аппарата искусственной вентиляции лёгких.
Он не хотел смотреть, стараясь уцепиться взглядом за ползущую змею-трещину на потолке, сползший край одеяла, монитор, на котором отображалась волна пульсовой линии сердца. За всё, что угодно, лишь бы не видеть несчётное количество датчиков, подключенных к изрядно исхудавшему телу.
Джон не мог принять последствия аварии, произошедшей с его жизнерадостной малышкой. Последствия, разделившие жизнь на «до» и «после» отмеренной ровной чертой. Где «до» — только светлые события, а «после» — лишь непроглядная тьма без единой надежды на просвет.
Он любил её как родную, хотя всегда знал — между ними нет кровного родства. Происходящее сейчас казалось таким нереальным. Казалось, словно это случилось не с ним, не с его жизнью. Его жизнь застыла где-то далеко в прошлом.
В тех днях, когда учил её ходить. Шаг за шагом, пока она сжимала его большой палец своей крошечной ручкой. Когда заплетал её светлые волосы, укладывая их в незамысловатые косы, такие, которые может заплести только отец — с выбившимися прядями, изначально небрежные и совершенно растрёпанные.
В том доме с панорамными окнами, где звучал её звонкий заливистый смех, любые неудачи казались не стоящими внимания мелочами, в улыбках — искренняя радость успехам, во взглядах — гордость и поддержка.
В том придорожном кафе у дома, где готовили орехово-карамельный латте и эклеры, с которых неизменно начиналось её утро, подкреплённое фразой о «необходимой для адекватного восприятия мира инсулиновой бомбе».
И в тех зимних вечерах, в которые она изучала академические дисциплины и рисовала чертежи, собрав в волосах все письменные принадлежности, что только смогла найти в его кабинете.
Он пытался быть строгим отцом, который пытается уберечь свою дочь от всего: от первых ссадин и синяков до настоящих жизненных трудностей, обманутых ожиданий и разбитого сердца. Но стоило ей улыбнуться, и строгий отцовский взгляд теплел. Она была тем лучиком света, что наполнял всю его жизнь смыслом.
Джон хотел увидеть, как она осуществит все мечты, обретёт любовь и создаст семью. Иногда представлял, как сидит в кресле в один из таких холодных промозглых вечеров. На коленях — шерстяное одеяло и мурлычет шотландский кот. Потирая сонные глаза, к нему подходит внучка. И, взяв на руки ленивого кота, просит прочитать ей сказку, ту самую, что он читал её маме в детстве. Кажется, о рыцарях и принцессах, благородстве, отваге и конечно же, о любви. Джон улыбается и усаживает её на колени, читая под убаюкивающий треск поленьев в камине и завывание ветра за окном.
Утром — очередная семейная традиция: карамельно-ореховый латте и свежеиспеченные эклеры, наполненные ванильным кремом. Дочь суетливо собирается на работу, он — заплетает внучке такие же небрежные косички, ведь всё ещё помнит, как их плести. На мгновение оторвавшись от непрерывных хлопот, дочь целует отца в щёку и, подхватив маленькую ручку в свою изящную ладонь, уходит. Дом вмиг пустеет, дабы вечером снова наполнится светом: теплом искренних улыбок и домашним уютом.
Губы Джона дрогнули в слабой полуулыбке: он понял, что не может представить, каким будет её супруг. Его девочка вечно куда-то спешила, не растрачивая драгоценное время на взаимоотношения с противоположным полом: увлечённость, подростковая симпатия и первая любовь — всё это прошло мимо неё. Так, словно судьба заранее уготовила такой жестокий исход событий.
Улыбка угасла. Джон смотрел отрешённо. Отсутствующе.
Сейчас она — лишь бледная тень прошлой себя, прикованная к кровати. Тень, от которой отвернулся весь мир. Но кто-то не дал уйти, схватив за руку у грани, принуждая оглянуться и задержаться за мгновение к вечности, дабы запечатлеть росчерком кисти на холсте увядающую молодость и уходящую жизнь.
Он подошёл к дочери, дабы подбить подушку, стараясь не смотреть на щиколотки, прикрытые тёплым пуховым одеялом. Сквозь надетые теплые носочки, заботливо выбранные им на рождественской ярмарке, выпирали кости.
Джон осторожно приподнял дочь, чтоб не задеть датчики фиксирующих жизнь приборов. Он принялся бережно растирать кожу спины во избежание отмирания внутренних тканей, которое появлялось от длительного нахождения в одной позе.
Выпирающие позвонки казались невыносимо острыми, способными вспороть ладонь подобно лезвию. Закончив, Джон укрыл дочь одеялом, отмечая как заострились ключицы и плечи.
Глубокие нездоровые тени залегли под глазами, лицо осунулось, а кожа давно потеряла своё здоровое сияние. Впалые щеки и острые скулы казались мертвенно-бледными, будто вся кровь покинула её тело. И только вены пестрили гематомами разных цветов, ведь были исколоты в несчётных попытках задержать уходящую жизнь.
Даже если бы эти ресницы дрогнули, и она очнулась вопреки всем вынесенным приговорам и результатам обследований, коими пестрили листы бумаги в истории болезни, — она не смогла бы ходить. Больше всего Джон хотел, чтобы его ребенок жил.
Но что, если Джоан права?
Что, если это будет не жизнь?
Он часто думал о том, что ждет её после длительной глубокой комы.
Сможет ли организм функционировать нормально? Можно ли морально оправится от пережитого шока, принять случившееся и двигаться дальше? А что, если дальше — вегетативное состояние? Без возможности осознавать, мыслить и говорить…
Сомнения рвали на клочья, но Джон не мог решиться отключить её от аппарата жизнеобеспечения, цинично взять и распределить органы между нуждающимися.
«У нее здоровое сердце».
В памяти всплыли слова Джоан, вызывая негодование и протест. Он представил, как хирургический инструмент рассекает грудную клетку и извлекает из неё бьющееся сердце, бережно укладывая в пластиковый контейнер, стенки которого вмиг обагряются тёплой кровью.
Губы Джона задрожали.
— Нет. Нет, я не могу.
— Послушай, — Джоан взяла его за руки, крепко сжимая широкие ладони порозовевшими от мороза пальцами. Голос предательски дрогнул, выдавая что-то более глубокое, похожее на личную трагедию. — Я знаю, что это такое. Уверена, Виктория не хотела бы твоих страданий. Она хотела бы, дабы ты жил дальше, невзирая на то, что случилось. Полноценной жизнью, не оглядываясь назад.
Отпусти её, Джон. Ради неё самой. Запомни её жизнерадостной, счастливой и сохрани этот образ в воспоминаниях.
Что-то в душе надкололось, надтреснуло от произнесённого имени.
Горло сдавил невидимый ком, взгляд затуманила пелена слёз. Отчаяние родителя, теряющего ребенка было настолько глубоким, что он начал видеть её в случайных прохожих. И в кратко приходящих в перерывах между бессонницами снах, где Джон был счастлив, а Вики — здоровой. Он посмотрел на бледную до синевы кожу и исколотые воспаленные вены, хрипловато, едва слышно спросив:
— Сколько… у меня есть времени?
— Столько, сколько считаешь нужным. Не спеши возражать, задумайся над моими словами.
Запредельно больно видеть её такой.
Разве можно надеяться без надежды?
Убитый горем отец опустил голову, закрывая дрожащими ладонями лицо.
Джоан подошла к окну, намереваясь распахнуть занавески и впустить хоть немного солнечного света в больничную палату. За стеклом, покрытым объёмными искрящимися узорами, что-то сверкнуло, привлекая взор.
Солнечный свет очертил незнакомый женский силуэт. Облаченная в длинный меховой плащ, незнакомка скрывала своё лицо под капюшоном. Лишь светлые волосы длинными прядями ниспадали на грудь. Она вытянула руку в грациозном жесте, словно освещая себе путь: на ладони лежал камень, издавая слабое, необъяснимое законами физики свечение.
Джоан задернула занавески, словно лёгкие, почти невесомые, они могли сохранить их тайну.
— Кажется, они пришли за тобой.
