Склад

Собаки во дворе тявкнули было, но захлебнулись, сорвавшись в визг. Киба, уже сцепивший зубы от острого ощущения опасности, открыл дверь. — Хозяйка дома? — спросил Саске, разглядывая утомленное лицо. — Чем болен? — Грипп, — угрюмо сказал Киба, невольно скрещивая руки на груди. — Может, трипп? Так дома? Киба не успевал соображать — Саске давил быстрыми ничего не значащими вопросами. — Нет. — Хорошо, — сказал Саске и рукой отвел его в сторону. Уверенно прошел по коридору, в глухой темноте ориентируясь, словно кошка — не стукнули даже разболтанные дверцы старого шкафа. Сам Киба вечно на них натыкался. В комнате грохнули рассохшиеся рамы, зажегся оранжевый свет. — Когда ты его выбросишь? — донесся голос Саске. — Кого? — обреченно спросил Киба, застегивая пуговицу на наспех надетых джинсах. Выспался, называется… — Будильник этот. — Не трогай, — встрепенулся Киба. — Черт, Саске, только не его! Будильник уже не заслуживал своего гордого названия: не будил и не показывал время. Круглый, из потертого красного пластика, он стоял на своих коротких ножках, выпятив выпуклую линзу. За линзой красовался белый бумажный циферблат с аккуратными печатными цифрами. Стрелки замерли на половине третьего — дня ли, ночи — неизвестно. В спинке будильника торчали лопасти ключика, неосторожная трещина на боку пугала — Кибе казалось, — одно неосторожное движение, и будильник, живо напоминавший ему о чем-то по-настоящему домашнем, распадется на две половинки. Он отчетливо помнил: именно со звона будильника, раскатистого, назойливого, когда-то начиналось каждое его утро. Это было время, когда еще нужно было выбираться из-под теплого одеяла… Когда мать еще жарила по утрам котлеты, помогала собирать учебники и завязывала шарф и обязательно проверяла, надежно ли закрыто от холода детское горло. Будильник в руках Саске казался маленьким и беззащитным. Линза покосилась и готовилась выпасть, трещина на боку расползлась. — Поставь на место, — осторожно попросил Киба. — Я хотел его починить. Саске наклонил голову, свел руки в замок, и будильник с хрустом распался на две половинки. Кусочки пластика осыпались на вытертый ковер, а линзу Саске успел подхватить. Он заглянул внутрь механизма. — Не починишь. Безнадежен. Киба посмотрел на сплетение пружин и колесиков, опустился на диван. Каждая из увиденных шестеренок словно застряла в горле. Саске продолжил изучение комнаты — давно здесь не был. Повернул лампу так, чтобы уютный свет рассеяло в ровное электрическое полотно, вытащил с полки знакомые ему книги. Он двигался чуть быстрее обычного, но автоматически. Листал страницы, щурился от света, касался пальцами чуть припыленных корешков, но глаза оставались матовыми, без проблеска интереса. — Ты на ночь? — глухо спросил Киба. — Да. — Саске опустил голову, уходя в черную тень рассыпавшихся волос. — А если скажу, что против? — Скажи. Киба поднял голову. — Все, что ты делаешь, идет во вред. Все, чего ты хочешь — ломать. Саске устало положил руку на книжную полку. Его губы дрогнули: Киба понял — улыбается. Осторожность — та сеть, которая сдерживала ненависть Кибы до последней секунды, — лопнула. Ее обветшалые клочья расползлись и вспыхнули. Вспомнилось все: собственные боль и отвращение; задыхающийся Наруто, опустевшие синие глаза; ощущение кожаного ремня на распухшем горле. Кусочки пластика на вытертом ковре вдруг заалели, словно капельки свежей крови — таким старый пластик можно увидеть сквозь пелену слез. Саске провел пальцами по полке. — Пыль, — равнодушно сказал он. — Киба, ты не оригинален. Ото всех я слышу одно и то же. Не трать свой запал на повторения. Отсосешь и спать. — Ломаешь вещи, — глухо сказал Киба. — Людей, да? Саске мельком взглянул на него, отметил зарождающееся желтоватое безумие в зрачках. — Дворняга хочет медаль за храбрость? — спросил он и поморщился: — Одно и то же. — Все одинаковые? — угадал Киба, еле переводя дыхание. Раньше — не было ни малейшей возможности пойти против Саске. Саске умел останавливать конфликты на том уровне, который не доводил Кибу до ощущения полного провала, и Киба, понимая это, с охотой останавливался. Но на этот раз был неразменный козырь, с которым стоило попробовать свои силы. Хоть раз в жизни — попробовать свои силы против Саске. Хоть раз выстоять, хоть раз доказать, что не тряпка, не средство, а преграда, защита… Киба выпрямился, провел рукой по взлохмаченным волосам. Спиной почувствовал зыбкий неприятный холодок. Обернулся и захлопнул окно. Позади не должно быть никакой пустоты, позади только то, что похоже на Наруто, то, с измазанными шоколадом пальцами и розовыми отпечатками простынь на коже. Кибу охватил азарт самоубийцы, готового плюнуть в лицо всему миру. Его трясло, сердце смялось в свинцовый комок, мышцы напряглись. Это потом думал — нужно было промолчать, зачем… что натворил… Потом. А сейчас не удержался: — Одинаковые? И Наруто? Саске пожал плечами. Он так и остался стоять у полок: стройный, расслабленный, словно напряжение, накинувшее сетку тьмы на оранжевую лампу, его не касалось. — А Наруто больше нет, — с наслаждением выговорил Киба и сам удивился своему голосу — ровному, с мстительным вкрадчивым ядом. В лампе что-то щелкнуло. Мигнуло — у Саске глаза залило алым, а у Кибы по-волчьи дрогнул зрачок, а потом свет вновь засиял тепло и уютно. — Я тебе ничего не расскажу, — выговорил Киба. — Тебе никто не расскажет. Думай и мучайся, если совесть осталась. За прошедшие дни Саске вывел схему, позволившую ему успокоиться — предельно простую и ясную. Саске сделал себе уступку, опираясь на любовь Наруто. Нужно было выждать время, необходимое для того, чтобы утихла боль и гордость Наруто, а потом найти его — и пользоваться по необходимости, уже вглухую и вслепую, уже без воспоминаний. Саске был уверен — Наруто согласился бы, неважно, надеясь на что-либо или из желания быть рядом хоть иногда, но он согласился бы. Такое решение снимало с Саске всю ответственность за происходящее — он не отказывался от Наруто, просто отодвинул его на неопределенный срок, пусть сначала все перегорит, истлеет… Наруто больше нет, сказал Киба, и у Саске сердце прилипло к ребрам. Пришлось молчать — сцепив зубы, иначе дыхание превратилось бы в хриплый стон. Саске молчал, раздумывая. Он хорошо знал Кибу, знал особенности его примитивной веры, основанной на взаимосвязи проступка и наказания. О его безликих моральных установках, его неназванных страхах. Киба не позволил бы себе врать на тему чужой жизни и смерти — его языческие понятия о мире поставили бы преграду. Значит, Киба верил в то, о чем говорил. Киба не только верил в то, о чем говорил — его трясло от злости, от невыплеснутой ненависти. Он видел то, о чем говорил. И он собирался молчать. Саске медленно развернулся. Ну что ж… После этого разговора ты останешься калекой, моральным уродом, никчемным куском мяса, собственноручно сольешь свою жизнь в помойку… Ты сам виноват, Киба. Киба невольно сделал шаг назад — маленький, почти незаметный, словно дань потерянному равновесию… Но Саске заметил. — Мне нужен был секс и пара часов сна, — сказал он. — А ты истерики разводишь. Или ты против секса? Наверное, да. — Саске открыл очередную книгу, задержался взглядом на первых строчках. — Ты же не педик? Тебе же просто сопливый характер не позволил нормальным мужиком остаться. Некоторые натуралы ложатся под геев из-за денег. А ты из-за чего, Киба? — Это не важно, — ответил Киба. — Важно, — сказал Саске. — Я тебе расскажу. Он аккуратно поставил книгу на полку. Если Саске хотел, он мог все: потянуть за подвластную ему леску боли, найти самое слабое, незащищенное… — Ты надеялся расплатиться за свою вину. Ты думал — наказан. Ты платил за жизни людей своей раздолбанной жопой, Киба. Хорошая цена? Киба сжимался в пластиковое изваяние. — Сколько человек сдохло от твоего варева? Десять? Пятнадцать? Прикидывал, сколько раз надо отсосать, чтобы сыграть каждому из них вечную память? Свет померк. — Так и размышлял: пять минетов и один раз раком за труп? Блевал моей спермой, справляя по ним панихиду? Нервные руки не справляются со спичечным коробком. Саске протягивает зажигалку. Глаза у него блестят. — Покури, успокойся. Продолжим? Киба обжег губы горьким дымом. Сердце пересохло. — Это мне понятно, — задумчиво сказал Саске, убирая зажигалку. — Непонятно — зачем лег под Наруто. Объяснишь? Облегчение. Если промолчать, Саске не будет копаться в этом… Сказал же — не понимает. Но Саске улыбается. — Рассказать? Нашел ты беспроигрышный ход конем во всей своей жизни, Киба. Нужен друг? Друг моралист и педик? Снова встанем раком? Проверенный способ — все так легко решается через секс, верно, Киба? — Хватит. — Это только начало, — ласково сказал Саске. — И для тебя все было только началом — если бы Наруто остался с тобой, он бы так и трахал тебя, натурала, ни о чем не догадываясь, не зная, что ты кроме своей жопы ничего ему предложить не мог. Ты бы стал бесплатной шлюхой. И ты об этом знал. Но… — Хватит! — Но ты был на это готов, — закончил Саске. — Ты сам это выбрал. Кто ты после этого, Киба? Кто ты? Человек, который всю жизнь хотел как лучше… — А Наруто — не заметил, перешагнул. Ты ничего не стоишь. Ты никто. — Да пусть… — сказал Киба, сворачиваясь на полу в бессильный комок. Саске прав — никто, залитое чужой спермой, дрянь, за спиной которой громоздятся трупы с пористой на сгибе локтя кожей. Думал — исправлю, не ошибусь, смогу стать настоящим другом, смогу поддержать… — А он использовал тебя — Наруто тебя использовал. Через тебя — ко мне. — Хватит… — Сил не осталось. Все было правдой, все — от первого до последнего слова. — И после этого ты хочешь его прикрыть? Прояви характер хоть раз. Хоть раз прими решение сам. Если ты никому не нужен, то можешь делать что угодно. Забей на принципы. Саске присел рядом с Кибой на корточки. — Что с Наруто? Его глаза близко. Даже губы близко. Близко красивое лицо. И веет от него смертельной правдой. Это не зло плохое, это добро хреновое… — Саске, — выговорил Киба, цепляясь за его руки. — Что? — спросил Саске, приподнимая и обнимая его. — Все, успокаивайся. Все нормально. Я же тебя не бросаю. Тебе некуда идти, не к чему стремиться. Ты изначально слабак, ты изначально продажный, не боец… Но я же тебя не бросаю. — Тебя ведь тошнит от секса со мной? — спросил Саске чуть позже. — Да. — Отлично. Киба сам расстегнул его джинсы, сам прижался лицом к подтянутому животу, сам опустил голову, ища губами еще не возбужденный член. Саске наблюдал за ним, не прикасаясь ни к плечам, ни к затылку. Так и стоял на коленях, выпрямившись, неподвижно. И только прикрыл глаза. Киба обхватил рукой его напряженные бедра, опустил голову, позволяя головке члена коснуться нёба, а потом пропустил ее дальше. Так глубоко, как только мог — знал, что иначе сперма снова польется по губам — противно. Обнимал потяжелевший ствол члена губами и думал — сколько раз Наруто кончал на нем… И как Наруто любил это тело и этот извращенный жестокий разум? Как? Как он мог это любить? По ключице прошлось скользящее и теплое — Саске провел кончиками пальцев. Странно и осторожно, словно пробуя кожу на вкус — кожей. Чувственно. — Не надо глубоко, — сказал он. — Прижми крепче. Он согнулся и обхватил плечи Кибы руками, а Киба оказался внизу, в созданной его телом полутьме, и показалось — эта поза… Так ложатся плачущие, искалеченные горем. Так сжался и Саске. Кроме короткого прикосновения пальцев, отклика от него больше не было — просто развел колени пошире, упираясь в пол. Молча получил свое удовольствие — на секунду стал тверже, а потом снова расслабился в обычное упругое тело. Разомкнул руки и отдыхал несколько мгновений, зализывая кончиком языка пересохшие губы. По еще подрагивающему члену медленно скатывались тугие капли спермы — на пол. На красный пластик. Киба почти сразу поднялся и вышел. Знакомый пощипывающий вкус пришлось запивать холодным липовым чаем. На стенах потрескивали развешанные пучки трав, за окном придирчиво синело. Киба поставил стакан на стол и согнулся над раковиной… Если никому не нужен — делай что хочешь? Хорошо. Как скажешь, Саске. Саске залил бетоном непроросшее. Не дал мыслить и двигаться дальше — вернул прошлое, замкнул систему и сделал существование человека бессмысленным. А человек, опутанный бессмысленным существованием, — жесток. Киба вернулся в комнату, поставил на стол стакан с чаем. Повернулся к Саске. — Наруто больше нет, — сухо сказал он. — А я ничего не расскажу. Если это твои средства, Саске, то я даже представлять не хочу, какая может быть цель. Саске посмотрел в его глаза, ставшие похожими на пожелтевшие костяные пуговицы и понял — не скажет. Потому что ему все равно. Он теперь никто. Пришлось задуматься о том, есть ли предел ломке. Дома Саске расстелил на диване новую белоснежную простыню, помедлил — убирать или нет ставшую лишней подушку. Оставил. Лег на спину, раскинул руки — ночь не прилегла рядом, отвернулась. Сон умер, оставив после себя ощущение губительной тошноты. Растаскивало на части. Отсоединялись и отслаивались кусок за куском. Картонное сознание, смятая воля. Саске поднимался, уходил на кухню, пытался что-то съесть, пил воду, курил у окна, ежась от утренней уже прохлады. Искал точку опоры, тщетно пытаясь выстроить хоть одну схему. Брал за постулат — Наруто жив. Значит, все на своих местах и надо лечь, отключиться и забыть об этом. Брал за постулат — Наруто мертв. Значит, ничего не исправишь, и опять же — забыть об этом как можно быстрее. Нашел промежуточный вариант — Киба соврал. Маловероятно, но. Но. Что тогда он защищал? Смерть или жизнь? Неопределенность въедалась в душу, захватывая ее коростой застарелой чесотки. Мучила неудовлетворенность — Саске не понял, что ощутил с Кибой. Что-то быстро-безразличное, напомнившее о настоящем оргазме. Разбуженная чувственность диктовала свои условия. Все вместе слилось в странный коктейль — где-то между сливочным ликером и черным портером… Саске не выдержал, улегся на диван и, легко вызвав в памяти влажный старательный кончик языка Наруто, взялся за снова напрягшийся член. Без Наруто было неудобно — тело горело, требуя ласки в примеченных им местах. Наруто умел вовремя пробраться под сгиб колена, успеть вылизать чувствительное местечко под яичками, осторожно и нежно покусать подбородок, мочку уха, прихватить зубами тонкую кожу виска — как умудрялся… Наруто умел окружить собой, не пропуская ничего, угадывая желания наперед, и каждое его движение было наполнено откровенной приязнью — он принимал. И чужое тело, и такую любовь, и такой секс… Саске пришлось тереться животом и лбом о подушку, выворачиваться, ища замены прикосновениям, кусать губы, облизывать свои запястья, предплечья — сумасшествие… Ему не хватало себя. И дело было не только в прикосновениях. Сорванным голосом Саске бормотал: люблю… Тебя. Одного… А вместе — двое. Сумасшествие. Царапал свои руки, скатился на жесткий пол, выгнулся и замер. Колени ныли, бедра свело судорогой, запястье стянуло электрическим кольцом. Сперма полилась легко, без напряжения… Вода. Желание — осталось. Глубоко внутри неудовлетворенное и неудовлетворяемое желание. Саске запрокинул голову и засмеялся. Наруто больше нет. Наверное, он и правда сдох. Он бы этого не выдержал — не выдержал бы сумасшествия, разорванной общности, не выдержал бы располяризованной тяги. Он точно умер. Надо спросить у кого-нибудь… У Сакуры. Пусть она скажет — Саске, Наруто больше нет… И можно будет отключиться от него, закрыться навсегда… Пусть она скажет — с Наруто все в порядке. Пусть. Пожалуйста. Саске закрыл глаза и уткнулся мокрым лицом в предплечье. Задохнулся. Сумасшествие. А сам сломан — насколько? Сакура пришла, волоча за собой почти осязаемый шлейф запаха духов, смешанного с плохо скрываемым страхом. Зря. Саске понял границы ломки и не собирался искать свои мячи в полосе аута. Она нерешительно остановилась в дверях, поискала глазами — нашла. Походка — влекущая, обдуманная, лукавым кошачьим шагом. Округлые бедра под шелковым розовым блеском. Тонкая цепочка, приоткрытые губы. — Саске, — выдохнула она, опускаясь на стул. — Давно не виделись. Давно. Узнала с трудом — изменился. Внешне — тот же. Те же непослушные пряди волос на затылке — всегда интересовало, почему он оставляет их такими длинными, те же глаза и ресницы — кажется, тронь пальцами, испачкаешься рассыпчатым остывшим углем… Любимый им белый цвет. На сиреневой от солнечного света молнии электрические блики. Воротник рубашки расстегнут, гладкая кожа под ним — белее, в снежную синеву. Только губы странные — розовато-серые, измученные, крепко сжатые. Но от того Саске, которого Сакура помнила, в нем осталось мало. Поскреблось по сердцу — это же Саске-Наруто… И губы — всего лишь искусаны, и рубашка того же кроя, и расстегнута так же. Или это Наруто взял от него манеру так одеваться? Не разберешь. У этих двоих все перемешалось… Он повернул голову — неравнодушные глаза, с отражением чужого и еще сбереженного тепла. — У меня мало времени, — сказал он. — Обойдемся без прелюдии. Кольнуло. Так он и обходился — без прелюдии. Накачивался воображаемым сексом с очередной клубной блядью мужского пола и торопился создать иллюзию секса с девушкой. Не до прелюдий было. До синяков. Сакура поджала губы. — Зеленый чай со льдом, — сказала она подошедшей официантке. Саске в ответ на вопросительный взгляд отрицательно качнул головой. — Чай? — спросил он. — Нет желания нажраться и раздвинуть передо мной ноги? — Ты не изменился, — холодно сказала Сакура. — Это ты не изменилась, — отозвался Саске. — Я тут не при чем. Ударило — больно. Не изменилась… Столько стараний, столько времени… Мнению Саске можно было доверять — он редко ошибался, вынося свои оценки посторонним людям. А значит… Сакура ощутила себя липкой старой конфетой, закутанной в новый розовый фантик. Он спасал, этот фантик, он так удачно скрывал потрескавшуюся глазурь и сахарные подтеки. А Саске дернул за уголок, и иллюзия расползлась. А сам он брезгливо отдернул руку. — Знаешь, — с вызывающей откровенностью сказала Сакура. — Я тебя терпеть не могу. Знаешь… я тебя очень любила. — Логика, — напомнил Саске, подкладывая ладонь под подбородок. — Она есть, — продолжила Сакура. — Она в том, что если бы ты не издевался над людьми, тебя бы можно было любить… Я же любила. Зачем ты нас всех наизнанку? Что мы тебе сделали? Нормальные люди при встрече делают комплименты, спрашивают — как дела. Так принято! Потому что иначе бы все кому ни попадя плевали бы в душу, а следом ссорились. К черту! Тебя, твои замашки! Если я скажу, что ты мерзкое гейское существо — не мужчина даже — что будет? — Наруто тоже такой? — спросил Саске. Он устало прикрыл глаза. Упавший сбоку солнечный луч, разбившись о стекло, положил на его скулу ровный ломтик света. — А про Наруто я с тобой разговаривать не буду, — твердо ответила Сакура. — Я перейду на твой язык, — сказал Саске. — Великолепно выглядишь. Тебе идет розовый. Как дела. — Ты не понимаешь, — беспомощно выдохнула Сакура и вцепилась в ледяную чашечку с зеленым чаем. — Люди должны относиться друг к другу доброжелательно. — Просто обязаны, — подтвердил Саске. — Обязаны, — кивнула Сакура. — Это нормы общения… ну, как ты не понимаешь… — Отнесись ко мне доброжелательно, — сказал Саске. — Расскажи, что с Наруто. Сакура уловила — он уступает, прогибается. Впервые она видела Саске — готовым уступить. Вскинула заинтересованные глаза. Верно. В точку. У него и дыхание сбито, и руки насторожено напряжены. У него матовая серая полоска бессонницы на веках, а в зрачках ожидание. — Хочешь узнать, что с Наруто? Но это долгая история, а у тебя мало времени. Саске чуть поджал губы. Сакура поставила сумочку на столик, расстегнула блестящий замочек. — Я только с работы, — пожаловалась она. — Голодная… Подожди, посмотрю, сколько денег с собой. — Я заплачу, — сказал Саске. — Убери сумку со стола. — Спасибо, — улыбнулась Сакура и поймала взглядом официантку. — А из десертов у вас что есть… Саске смотрел на нее, стиснув зубы. Куда проще было бы взять ее за шкирку, отвести за угол, задрать это чертово платье на уши и поставить раком, попутно напомнив, чем именно изначально она оплачивала свою квартиру в этом городе. Можно было, но Саске помнил о том, что случилось с Кибой. Не настолько она упруга, чтобы прогнуться — сломается же… И неизвестно, каким будет ее вывод. Пока Сакура расправлялась с заказанным штруделем и клубничным мороженым, Саске наблюдал за разноцветной вереницей прохожих за солнечными стеклами кафе. Люди, обреченные на доброжелательность, текли сплошным потоком. Саске точно знал — каждый из них умел вовремя сделать комплимент и спросить, как дела. Они возвращались домой и чмокали детей в щечку — кто-то после вылизанного клитора любовницы, кто-то после отсосанного члена любовника. Они мыли руки и садились за стол, рассказывая о делах на работе. Жаловались — неизменно. На тупость начальства, на нерадивость напарника, на дурацкую систему и хреновую оплату. Перед начальником на корпоративе потом развивались темы будущего компании, уснащаемые частым «под вашим чутким руководством». Напарнику или сотруднице на день рождения преподносились букеты и безделушки с торжественным «да весь отдел на тебе держится!». Дурацкая система оставалось дурацкой до первого серьезного повышения. Саске проводил взглядом тоненького симпатичного паренька в светлых джинсах и соблазнительно короткой футболке. Система доброжелательности — степлер для разваливающегося мира. Но схема хороша… Работает же. — Саске? — позвала Сакура, отодвигая блюдце. — Ты кого там увидел? А над всем этим потоком мусора сине-золотое небо. Если схема доброжелательности работает, то… — Мне нужен Наруто, — сказал Саске, расцепляя руки. — Для чего? — Для меня. — Саске не мог верно сформулировать, поэтому приостановился. — Я к нему привык. Сакура покачала головой. — Я не могу об этом говорить, — отрезал Саске, снова замыкаясь. Ее насмешливый искрящийся взгляд раздражал — играется… А сердце билось страшно, мучительно, голова пылала. Невозможно передать другому свое состояние — даже симулируя, пытаясь выбить правду. — Запутался, — нежно сказала Сакура. — Ничего, потерпи — пройдет. Заодно поймешь, как бывает больно. Мне тоже с тобой очень несладко приходилось — помнишь? — она снизила голос до доверительного шепота. — Помнишь — ключи? Ночь в подъезде? Я помню. Ее ошибка — и никаких шансов. Она вцепилась руками в руку Саске, сжавшую ее волосы, вскрикнула пронзительным жалобным голосом: — Отпусти! Саске приподнялся: — Я тебя прикончу. Здесь. И не пожалею. Разговоры за соседними столиками стихли. Официантка уронила высокий бокал — солнечное пятно апельсинового сока расплылось по затоптанному полу. Сакура забилась, пытаясь освободиться — ей овладел панический ужас. Ненависть Саске затягивала в смертельную ловушку, действуя по принципу зыбучего песка — еще виднеется солнце, еще есть чем дышать, но уже обречен. — Не надо! — выкрикнула она. — Я просто ничего не знаю! Я не живу там! Уже давно! Я не видела Наруто! Я не знаю, что с ним! Саске, не трогай меня, пожалуйста! Она знала — слабая же, совсем слабенькая, с Саске не тягаться… И лучше бы его вообще не знать и не видеть, пусть он просто уйдет и оставит ее в покое! Саске отпустил ее волосы. — Ты меня еще учить будешь… — он не договорил, развернулся и вышел. Официантка оторопело наклонилась к осколкам разбитого бокала, но потом сообразила — метнулась к Сакуре. — Урод, да? — затараторила она. — Да не обращай внимания, все они такие… У меня тоже был — как нажрется, так за волосы… Не плачь. Выпить хочешь? Сакура кивнула. Выпить так выпить… Ничего ведь не изменилось… И нет новой Сакуры… Есть прежняя, которой так хочется выпить… Угасало. И день угасал, и небо тлело. Солнце сплющилось у горизонта, оседало в темноту. Саске тоже чувствовал себя угасшим призраком, в которого вплавлено жидкое кровавое солнце. Лежал на диване, безразлично глядя в серый прямоугольник экрана телевизора. И крепла уверенность — Наруто умер. Почему-то. Как-то так случилось, что он умер. Не может быть такого, чтобы он не проявил себя хоть чем-то — звонком или случайной встречей. Саске ловил губами воздух — никто не знал, как тяжело ему давалось спокойствие. Оболочки, щиты и занавеси ползли, как гнилая старая ветошь — но только дома. Дома Саске становился беззащитным. Дома он рисовал на бумаге узоры из остро заточенных треугольников и видел — изломанное тело на серых скалах. Странные образы наполняли сознание: какие-то бесконечные ямы и могилы, существа, размахивающие руками-дощечками из рыночных ящиков. Саске подсознательно искал разгадку, и присущий ему пессимизм упорно выводил к одной и той же мысли — Наруто нет. Все, что осталось — память, закрепленная в клетках чужого мозга. Моторика, заставляющая ночами искать его рядом с собой. Желание, уверенное в том, что ему все еще есть выход. Выхода не было. Саске курил и рисовал треугольники. А потом звонок все же раздался. — Угадай, где я взял твой номер? — спросил полузнакомый голос. — Не скажу. Чем занят? Саске тупо посмотрел на груду изрисованных листов. — Занят, — односложно ответил он. — Жаль, — огорчился Тензо. — Размяться бы. Как насчет спарринга? — Ты кто вообще? — до Саске начало доходить — медленно, пугающе: Тензо знает о нем многое. — Я тебя раньше видел в залах, — пояснил Тензо. — И недавно случайно узнал. Хотелось попробовать силы, а ты драться не захотел. Теперь вот… официальное приглашение. — Откуда номер? — Отставить, — засмеялся Тензо. — Что ж ты такой параноик… Говорю тебе — поднял жопу и через пятнадцать минут на выход. Подхвачу на машине. Саске вдруг стало легче. Ощутил — доброжелательность верную, настоящую. Что-то, отличающееся от остального мира-без-Наруто. — Договорились, — сказал он. — Конец связи. Тензо располагал к себе людей. Умел. Потому что твердо знал, что кроется за уставшими глазами и плотно сжатыми губами — знал людей от и до, от цвета мозгов до запаха кишок. Знал и не собирался этого скрывать. Дождался Саске у своего потрепанного джипа. — Все никак на новый не заработаю… Звякнули ключи с прикрепленным к ним армейским жетоном. Саске обратил внимание — у Тензо нездешний красноватый загар, а мышцы под загорелой кожей упругие, явно обкатанные тренировками. Двигатель джипа откликнулся ровным ревом. — Я про тебя слышал как-то… — сказал Тензо, закуривая. — Ушел из спорта — авария? Ну и что? Встал бы на ноги и вперед. — Много лишнего слышишь, — отозвался Саске. — Где слышал? — Подрастешь — узнаешь, — строго сказал Тензо. — У меня к тебе деловое предложение, а без информации никуда… Блядь… Вот как человек ходит, так и водит… Видел бабу на «хонде»? Вот она ходит кверху жопой… — Откуда ты взялся на мою голову, — сказал Саске. — А я твоя добрая фея, — откликнулся Тензо, заводя машину в серый неприметный двор. — Слышал о таких? Когда все потеряешь — они тут как тут. Извини, что не в юбочке. — Охотно, — сказал Саске. Спортивные залы объединяет одно — запах. Запах влажных душевых, въевшегося в маты пота и крепко сжатого дыхания. С непривычки — не понравится. Но Саске дышал этим запахом с детства, поэтому успокоился окончательно. Лампы, задранные под потолок, светили ровно и мощно — прямо над обесцвеченными вытертыми матами. Отличия тоже были — на стенах Саске не увидел знакомых плакатов об оказании первой помощи и расписаний занятий. Парень, открывший им зал, пояснил: — Я его для своих держу… Он представился — Хаяте. Спокойные внимательные глаза и меланхоличные движения человека, умеющего убивать. — Кто тренировал? — спросил он. — Прошлое, — коротко сказал Тензо, и Хаяте кивнул. Больше вопросов он не задавал, только прибавил в зале освещения. — Три минуты, — объявил он и сел у стены. Откуда-то пришел гигантский черный кот и уселся рядом, сыто облизываясь. — Мышей жрет, — пояснил Хаяте, гладя кота. — Чего стоим? Кого ждем? Заново засекаю. Он проследил глазами за секундной стрелкой на наручных часах. — Три минуты. Саске, оглушенный странным смешением пространства-времени, — было же, все не так, но точно так же уже было, — первый удар пропустил. Встретил плечом — единственное, на что хватило реакции. А потом понял — все на месте. Сила, тело, реакция, навыки, скорость, уверенность — все есть. Нужно начинать заново — без Наруто. — Две с половиной! — выкрикнул Хаяте. Он достал из кармана маленькую шоколадку и грыз ее, изредка останавливаясь на комментирование: — Тензо, что ты как мерин, он же быстрый! Две! Парень, это тебе не боксер, а борец, не давай ему ноги! Кот под его рукой мурлыкнул. — Ты шоколад не жрешь, — отмахнулся Хаяте. — Тензо, не подставляйся, у него все тело в удар идет… Бля… я же говорил. Ох ты, какой хороший!.. Ничего, девкам нравится… Полторы! Все-е-о-о, печень в расход пошла. Пацаны, берегите ливер, вам еще водку жрать. Ага! Тензо выпрямился. — Слабовато, — сказал он Саске. — Такие вот вареники с ежатами. Опыта тебе не хватает. — Врет, — меланхолично заметил Хаяте и дал коту понюхать оставшийся кусок шоколада. — Поднимайся… Саске? Поднимайся, Саске. Время я остановил. Добивай, Тензо еле дышит. — Сука, — укоризненно сказал ему Тензо и вытер выступившую на губах кровь. — Жрет, — удивился Хаяте. — Тензо, кот жрет шоколад! Саске кинул на него быстрый взгляд и поднялся. Руки у него дрожали — от азарта и пережитого короткого боя. Мозг заработал в привычном ему направлении — зло и четко, отмечая малейшие движения и разрабатывая их будущие возможные комбинации. Он впервые столкнулся с умелым, словно вшитым в рассудок Тензо ведением боя. Чувствовал — многое делается им автоматически, заученно и отшлифовано до абсолюта. С таким противником нужно было ошибаться, сбивая с толку. Все это сложилось в голове Саске за долю секунды. А еще на заднем фоне ярко билась и горела мысль — как же с ними проще жить… Нервами и дыханием Саске ощущал — в этом зале не действуют законы внешнего мира, законы, о которых думал, глядя на поток прохожих за окнами дешевого кафе. Здесь нет осточертевших обвинителей и моралистов, здесь живут по принципу простой, как деревянный чурбачок, правды. Правды, которая старше самого Саске лет на десять, и уже умеет выбирать пути. Наруто бы здесь понравилось. Саске почти физически ощутил его присутствие, почему-то вместе со вкусом зефира… Или шоколадки Хаяте? — Готов? — спросил Хаяте, сворачивая фольгу. — Минута. Он сунул фольгу в карман и удивленно поднял глаза. Щелкнуло хлыстом, маты натянулись и смялись ровными лучами. Саске стоял над Тензо, прижав его руку коленом. — Стоп! — Хаяте поднялся. — Я проглядел. Ты это как? — Ты это как? — повторил Тензо из-под Саске, сглатывая кровь. — Я за тобой наблюдал, — сказал Саске, выпрямляясь. — Почти две минуты. Я понял, чего ты от меня ждешь. — А чего я ждал? — настороженно спросил Тензо. — Дай встану, тошнит. — Ты ждал удара в сердце, — задумчиво сказал Саске, подавая ему руку. — Ты о нем знал. — А ты? — вмешался Хаяте. — Я не успел увидеть. — А я скопировал его же атаки. Где здесь душ? — Там, — сказал Хаяте и вынул из кармана новую шоколадку. Когда Саске вышел из зала, он обменялся с Тензо долгим взглядом. Хаяте же и встретил Саске из душа, сунул в руки маленькое беленькое полотенце. — Да не одевайся ты… Волосы вытри, остальное высохнет. В маленькой комнатке широкими неподвижными пластами висел сигаретный дым. — Окон здесь нет, — сказал Хаяте. — Подвал. Кроме дыма в комнатке был потертый кожаный диван, пара продавленных кресел, старенький компьютер и письменный стол, на котором Хаяте разложил крупно нарезанный хлеб и колбасу. На стенах висели серые от времени фотографии, на которых сложно было разобрать лица. Саске и не старался — он сел на диван, кожаная обивка которого приятно холодила спину и плечи. По совету Хаяте надевать футболку он не стал. Джинсы застегивать — тоже. Они и так с трудом налезли на мокрое тело. — Давай за компанию… — пригласил Хаяте. У ног Саске вопросительно мявкнул черный кот. Саске наклонился и дал ему колбасный кусочек. — Он только своих признает, — сказал Хаяте, вгрызаясь в бутерброд. — Умнее собаки. Собак я не люблю — подхалимы, а этот соображает чего-то. Давно спорт бросил? — Давно, — ответил Саске. — Не… — сказал Хаяте. — Ты хорош. Но вложение не в тот банк пошло. Активы лучше бы перевести и цены тебе не будет. Кот запрыгнул на колени Саске, задумчиво посмотрел ему в глаза янтарными серьезными глазами, поразмыслил и улегся, разложив пышный хвост. Стукнула ветхая деревянная дверь, бесхитростно украшенная кольцами дартса. Тензо осторожно прикрыл ее за собой, бросил на кресло полотенце и тоже потянулся к колбасе. Саске со спины оценил плавную силу линий его тела. Взрослое, оформленное сплетение мышц, удивительный красноватый загар, напоминающий о мельчайшем австралийском песке. И опять вспомнился Наруто — увидеть бы его лет через пять… Наверное, так же широко развернулись бы плечи, и исчезла мальчишеская трогательность, таившаяся в самых незаметных черточках, которые и сам Саске нашел и вывел с трудом: чуть намеченные ямки на коленях и легкие пушистые волосы на затылке, скрытые под более жесткими прядями. Тензо, почувствовав его взгляд, повернул голову. Скользнул глазами по обнаженному утомленному телу, задержавшись на молнии расстегнутых джинсов. Саске этого было достаточно, он понял — Тензо в теме. — У меня предложение, — медленно сказал Тензо, выбивая из пачки сигарету. — У нас, — поправил Хаяте, протягивая ему зажигалку. — У нас, — согласился Тензо. — Давай-ка в учебку, а? С документами поможем. Через год будешь головы ботиночным шнурком срезать и руки ломать в ритме вальса. А потом на контракт. Денег не особо, но жить можно. Саске поднял голову. Понятный ему мир звал за собой. Мир, в котором нашлось бы применение его силе. Мир, в котором некому было бы упрекать и заставлять разбираться в чужих проблемах. Подумалось — а может?.. Был бы чем-то занят, забыл бы эту дорогу от склада и обратно, чертову квартиру с въевшимися в стены воспоминаниями, оставил бы позади осколки людей, которых все еще знал по именам — Кибу, Сакуру… Саске понимал — он не может дальше так жить. Не спасали даже попытки осознать себя пустым местом, безразличным ко всему. Суть бойца была выгравирована на подкорке его мозга, а злость и агрессия — лишь ее слабые попытки ожить. Так почему бы не сменить обстановку? Не стать тем, кем являешься на самом деле? Душить себя в проклятом городе, ходить по проторенным дорожкам и учиться доброжелательности во имя общества? Или остаться с людьми, которые все минусы легко превратили в плюсы? Надо же, а Наруто знал с самого начала… «Тебе бы пошла форма… У тебя потенциал под силовика заточен…» На-ру-то. — Держит что-то? — спросил Тензо, вбивая окурок в дно жестяной банки. — Ты говори, если что… Поймем. — Я еще не знаю, — честно сказал Саске. — Мне нужно время. Хаяте кивнул на календарь. — Галочкой отметь. Саске подошел к календарю, взял болтавшийся на шнурке маркер и обвел понедельник следующей недели.