А если я попрошу тебя остаться?

Они идут по едва освещённой фонарями улице, и с неба на землю опускается туман. Где-то неподалёку едут машины, и шум отвлекает от самобичевания — всего на мгновение. Маркус смотрит себе под ноги. Присутствие Томаса так близко напрягает — но не раздражает. На правой щеке у него отвратительным пятном растёкся жёлто-багровый синяк, и Маркус в отчаянии сжимает зубы — почти до скрипа. Это всё из-за него. Он не смог защитить Ортегу от одного проклятого демона. Что уж говорить о множестве? — Куда ты теперь? Фраза повисает во вдруг загустевшем воздухе, и Кину хочется выть от бьющего в голове набата. Я? В пекло. Или всё в пекло? Я останусь здесь и не позволю никому больше причинить тебе боль, Томас. Вместо этого Маркус говорит, заставляя себя растянуть губы в улыбке: — Куда занесёт ветер. — Выходит хрипло и неубедительно, голос звучит слишком надломленно, и Маркус, тяжело сглотнув, бросает: — Если повезёт, попадусь на глаза ещё какому-нибудь священнику. Хорошо бы такому, который разбирается в творчестве Николаса Кейджа. Томас улыбается в ответ, но глаза остаются серьёзными. Маркус видит — Ортега что-то задумал. Что-то, что ему не понравится. Совсем не понравится. Но Томас молчит, неосознанно хмурясь и кусая губы. В голову Кину вдруг — снова — приходит, что он хотел бы попробовать их на вкус. Это бы заставило Томаса, он знает, широко распахнуть тёмные глаза и едва ощутимо выдохнуть в его собственные губы. Маркус останавливает поток обжигающих мыслей, уцепившись за прохладу воздуха, потому что он знает: этому не бывать. Никогда. Ему хочется кричать — как от физической боли — когда Ортега шумно вдыхает, готовясь сказать что-то важное. Что-то ужасное, подсказывает внутренний голос Кину. — А если я попрошу тебя остаться? Маркус замирает, ошарашенно глядя в лицо священника, который теперь стоит напротив, засунув руки в карманы и стараясь не пересекаться с ним взглядом. Ему послышалось. Конечно же. Только послышалось. Он почти видит, как глубоко в груди оживает, встаёт, потягиваясь, затравленный зверь, которого он так старательно прятал — от себя и от Томаса. Посмотри на меня. Посмотрипосмотрипосмотри. Неужели ты не видишь, что я сделаю всё, абсолютно всё, что ты захочешь? Сдохну, закрывая тебя собой, если это потребуется. Если ты попросишь. — Учить меня. — Голос Ортеги раздаётся снова, и Маркус чувствует — так до боли реально чувствует — что зверь снова забивается в тёмный угол и его место занимает опаляющий ужас. Он уже знает, что ещё скажет Томас, поднимая на него глаза. — Сделать экзорцистом. Нет. Нет, ни за что. Нетнетнет. Он не помнит, о чём говорил, заставляя себя произносить слова медленно и спокойно, чтобы не сорваться на крик. Наверное, о том, что им не грозит спокойная, тихая смерть. О том, что его выследят. О том, что он потеряет всех, кто ему дорог. О том, что эта жизнь не для него. Ему приходится через силу выплёвывать страшные слова: Томас умрёт в тёмной, затхлой комнате с одной из тварей, в муках и с ужасом на лице, — он помнит только затопляющую волну страха, что следует сразу за срывающимися с губ пророчествами. Только не Томас. Ещё он помнит тёмные глаза Ортеги, молящие остаться с ним. С ним. Маркус не помнит, что отвечает ему Ортега, пожимая плечами, продолжая глядеть ему в глаза, так, что хочется сгореть. Не помнит, что его губы произносят: «Тогда зачем?» — и что в мозгу звенит колокольчиком: «Нет, нет, ты не должен оставаться. Разворачивайся, убегай, уезжай. Провались сквозь землю. Ради Томаса». Ещё он помнит огонь, вдруг вспыхнувший в глазах священника, смотрящего прямо на него. В него. И в какой-то момент — ужасный, отвратительно горький и тёмный момент, за который он будет не раз себя проклинать, — становится настолько незначительным, ради чего он этого просит. Он помнит только, как сердце отчаянно ударяется о рёбра, когда с губ срывается: — Ну что ж, в таком случае…