Отряд 731

29 декабря. Протокол № 3498.

Когда к нам в распоряжение поступило ещё несколько брёвен¹ — двое китайцев, один русский и один монгол, — то я, совместно с профессором Такахаси, взял под личный контроль предстоящие исследования. — Как твое имя? — на корявом русском вторил военнослужащий Квантунской армии. Песочного цвета униформа сидела на нем идеально. Крепкий и толстый офицерский ремень с металлической бляшкой, где были выгравированы еле узнаваемые очертания солнца, обтянул живот, а фуражка с эмблемой воинского подразделения надежно скрывала его лысую макушку. Лишь одно выдавало в нем не слишком педантичного военнослужащего — грязные высокие сапоги, которые давно утратили свой естественный блеск и упругий хруст чистой кожи. Напротив японского офицера сидел привязанный к стулу молодой парнишка лет двадцати. Совсем ещё юный, не окрепший духом и телом, но уже успевший лишить жизни трех часовых и одного снайпера. Разодранная телогрейка красноармейца свисала остаточными лоскутами, обнажая худощавый, покрытый шрамами и синяками торс. От правого уголка губ к подбородку устремилась тонкая струя крови, а у рассеченной левой брови можно было так же приметить корку высохшей сыворотки. — Антон… — сквозь редкую пульсирующую боль во всем теле произнес пленник. — Д-демченко… — И как так получилось, что русский солдат оказался так далеко от линии фронта? Немцы научили нас тому, как нужно поступать со шпионами. — Офицер потянулся к кобуре с пистолетом, однако замер, услышав скрип входной двери, и обернулся. — Профессор Таёши? Я увидел избитого молодого человека — русского солдата. Да, прихвостни Митсуо знали толк в пытках, но допрашивать русских было сложнее всего. Я называл это «синдром военнопленного», когда захваченный вражеский боец оказывал любое сопротивление при попытке вытащить из него нужную информацию. Иногда было любопытно наблюдать за процессом. — Кажется, ваш допрос затянулся, — холодно произнес вошедший доктор. — Он назвал свое имя. Если мне дадут ещё немного времени… — начал офицер, однако Таёши перебил его: — Хватит портить столь бесценный экземпляр. Пускай ваши люди отведут его в лабораторию. Я и господин Такахаси уже заждались. Военный сдержанно вздохнул и окрикнул своих подчиненных. Спустя минуту крепкие и молчаливые солдаты — личная охрана Митсуо — подхватили красноармейца, который тут же обмяк на их руках, и поволокли его к винтовой каменной лестнице, ведущей в исследовательский комплекс. — Всех остальных, кого вы уже допросили... — Профессор со скрипом натянул обратно грубые резиновые перчатки. — Отправьте в газовую камеру. Отряд 516² желает протестировать новую формулу иприта. Тех, кто выживет, мы ждем на вивисекции. От прочих избавьтесь. — Крематорий находится в ремонте, — тут же отозвался офицер. — Я слышал, в той китайской деревушке, что по соседству, построили новый колодец, и вода там чистая, словно очи нашего Императора. — Предлагаете сбросить трупы в колодец? А если болезнь пустит корни? — Это мне и нужно, — с этими словами доктор вышел из комнаты допросов и зашагал по бетонному полу, насвистывая себе под нос неизвестную постороннему слушателю мелодию. Неторопливо спустившись вниз, профессор Таёши, словно прогуливаясь в собственном саду, с интересом разглядывал окружающую его обстановку. Огромное, даже огромнейшее помещение исследовательского комплекса было битком набито лабораторным оборудованием, медицинскими койками, лампами, письменными столами и массивными устройствами электроники той эпохи. Вся лаборатория делилась на несколько мелких секций, отделенных друг от друга тряпичными ширмами и перегородками. В каждой из этих секций трудились «во благо прославления и победы Империи» самые талантливые молодые умы среди японских военнослужащих, которых впоследствии и было решено объединить в одно подразделение. Каждый из потенциальных докторов имел обширные и углубленные познания в анатомии, химии, эпидемиологии, иммунологии и прочих науках, так или иначе связанных с человеческим организмом. Но ошибочно полагать, что все их опыты шли на благо рода людского. Нет, результаты исследований использовала японская армия и только она. Мы гордились этим инженерным детищем. Корпус «ро»³ не вызывал ничего, кроме восторга. Было приятно знать, что все воинские части обеспечивали снабжением в первую очередь нас, ведь они понимали, насколько важными для нации были наши исследования и сколько сил и времени отнимали поиск и добыча свежих брёвен. Если бы наши солдаты занимались похищением противников режима и шпионов, то кто бы охранял этих обезьян в клетках? Решив понаблюдать над «творческим процессом» своих подопечных, Таёши ловко прошмыгнул через ширму, попутно кивнув прошедшему мимо него солдату, и с легкой улыбкой на лице наблюдал, как трое бойцов, обеспечивающих внутреннюю безопасность лаборатории, с трудом пытаются уложить на койку изрядно сопротивляющегося китайца. Почему он решил, что это китаец? Память и зрение его никогда не подводили — Чжоу (именно так и звали несчастного), выдававший себя за японского подданного, несколько месяцев подрабатывал уборщиком в служебных помещениях, пока в один прекрасный момент военные не уличили его в попытке освободить из плена свою супругу. Прекрасно зная японский, местные обычаи и специфику жизни на военном объекте, Чжоу совсем не выделялся на фоне остальных чернорабочих, но всё же, рано или поздно, тайное становится явным. — Нет, пожалуйста! Отпустите меня! Я ни в чем не виноват! — отчаянные попытки воззвать к милосердию солдат и докторов, но и те и другие были непреклонны. — Привяжите его, — скомандовал один из лаборантов. Когда толстые и прочные кожаные ремни надежно сковали конечности китайца, этот самый лаборант, окруженный ещё двумя коллегами, подошёл к пленнику, сжимая в руках ножницы. Секундой спустя лезвия плавно разрезали рубашку парня. Таёши затаил дыхание: неужели это то, о чем он подумал? Вскрытие живых брёвен было не столько приятно, сколько познавательно. Вскрывали не только мужчин, но и женщин, стариков, детей. Вчера извлекли внутренние органы маленького мальчика. Кажется, ему было восемь или семь лет. Однако это беспрецедентный случай — получение образцов совсем юного организма⁴. Но марать руки хотел далеко не каждый, а потому ещё малоопытные практиканты с радостью вооружались инструментом. Добыча живых органов и тканей крайне важна для большинства экспериментов. Это позволяло убить двух зайцев сразу: мы добывали свежие материалы для исследований и помогали своим коллегам тестировать новые образцы анестезии и методы введения наркоза. Для каждого врача опыт проведения вивисекции просто бесценен. — Сейчас мы будем испытывать новый метод анестезии, — продолжал лаборант. — Препарат нам предоставили коллеги из Отряда 100⁵. По их словам, он притупляет болевые ощущения, при этом никак не влияя на работу внутренних органов. Сейчас нам это и предстоит выяснить, — кивок стоящему рядом коллеге, который принялся вводить китайцу обезболивающее. — Во время вскрытия мы извлечем свежие образцы легких, сердца, печени и желудка. Толстая кишка будет передана в группу Эдзимы⁶. От услышанного Чжоу побелел и стал напоминать мраморную глыбу. Его. Собираются. Выпотрошить. Выпотрошить, словно поросёнка. Он человек, чёрт возьми, а не подопытная крыса! Между тем солдаты, доселе привязавшие пленника к столу, вооружились стеклянными банками с бултыхающимся внутри раствором формалина — это идеальный способ сохранить органы. — Итак, приступаем… — лаборант склонился над пациентом и уверенным движением при помощи скальпеля совершил глубокий и аккуратный надрез в области грудной клетки. Кровь тут же вырвалась наружу, будто из выдавленного пакетика с вишнёвым сиропом. Вот только хваленная анестезия не подействовала, ведь китаец, охваченный агонией невероятной адской боли, вопил во всё горло, до упора натягивая ремни и извиваясь, как только мог. Из-за такой активности рука лаборанта дрогнула, отчего лезвие скальпеля задело отвердевший сосок и срезало его верхушку. — Да чтоб тебя! Таёши, держащийся позади подчиненных, негромко усмехнулся и покинул палату, из которой продолжали доноситься душераздирающие крики. Теперь его путь лежал в соседнюю секцию, очень сильно напоминающую ванную комнату. Гидропроцедуры, которым здесь подвергали пойманных иностранцев, выходили за любые рамки разумного. Аномальные, смертельные и не свойственные человеческому телу температуры позволяли здешним учёным выяснять пороговые значения выносливости организма, его реакцию на контрастные ванные, кипяток или обжигающий холод. Наблюдать за группой Иосимуры⁷ было интереснее всего. Их эксперименты с перепадами температур могли стать научным прорывом. Это помогло бы в утеплении экипировки солдат и отправки вооруженной экспедиции в Сибирь. И вот сейчас, подвесив за руки обессиленного уроженца Шаньдун⁸, несколько лаборантов спешно наполнили металлический бак ледяной водой. Не нужно быть учёным, дабы понять, что именно задумали члены отряда Иосимуры, однако Таёши, ведомый банальным любопытством, замер в ожидании эксперимента, встав подле сидящего за мольбертом художника. Тот был сосредоточен на исписанном контурами человеческого тела холсте и изредка поглядывал на ещё живой опытный образец. Командование дало ему четкий приказ — фиксировать каждую деталь, каждое исследование или тест. Чёрно-белая киноплёнка или фотография не могли сполна передать животрепещущий научный прорыв тех или иных экспериментов, лишая их столь необходимых красок. А при изучении обморожения факт потемнения различных участков кожи играл немаловажную роль, что заставило командование задуматься над тем, как сохранить результаты трудов в цветной палитре. И талантливый художник, некогда практиковавший роспись традиционной японской одежды, теперь был вынужден рисовать на бумаге тошнотворные картины жестокой реальности, бесчеловечных экспериментов и цепляющего душу ужаса. Его кисть скользила взад-вперед, придавая форму пока ещё не разукрашенным волдырям, омертвевшим тканям и отвалившимся фалангам стоп. Когда подопытных после обморожения сразу же помещали в кипящую воду, то, размякнув, сползала кожа, оголяя кости, или же отваливались голени. И всё это молодой художник должен был запечатлеть на своем холсте. Стиснув зубы и с трудом взяв себя в руки, он продолжал рисовать, даже несмотря на то, что крики несчастных людей оглушали, надолго оседая в подсознании, а затем кошмарными образами всплывая во снах. Но ему не раз говорили, что всё это — во благо Империи. Всё это — во благо японского народа и во благо их светлого будущего. — Они — никто, — тихо произнес Таёши, заглядывая за плечо художника и мысленно восхищаясь его мастерством. Искусная работа. Эти картины могут по праву стать национальным достоянием, равно как и результаты экспериментов. — Это воля Императора, я знаю, — звучит безжизненный голос в ответ. — Но не бессмысленны ли эти жертвы? — Жизнь каждого бревна важна для нас. — Таёши отстраняется, внимательно наблюдая за тем, как подопытного резко окунают в воду. Несчастный из последних сил барахтается, поднимая брызги, но его отчаяние нисколько не трогает стоящих вокруг него учёных. Те лишь с мертвецким безразличием ожидают окончания эксперимента, попутно записывая собственные наблюдения в тетради. — Они помогают нашей армии стать сильнее. Ты, как художник, должен понимать, что перед тем, как создать шедевр, нужно многим пожертвовать: временем, инструментом, бумагой. От тебя не требуют ничего, кроме как заниматься любимым делом — творить. Когда наука требует жертв, она превращается в искусство. Художник осторожно обернулся. В карих глазах не было ничего, кроме сожаления и сокровенной тоски. Если бы только его родители знали, чем он занимается и как равнодушно воспринимает очередные мучительные страдания очередной жертвы. Злились бы они на него? Осуждали? Боялись? Или... гордились? Но ложь во благо нации — тоже ложь, а убийство ради науки не перестает быть убийством. Правда, лаборанты, занимающиеся вскрытием живых людей, так не думают и вряд ли станут. — Я выполняю приказ, — почти что шёпотом отозвался художник. — Ты исполняешь свой долг, — коротко кивнул Таёши и, когда ему наскучило смотреть на страдания утопленника, решил двинуться дальше. Лаборатория была огромна, а обилие интересных и необычных опытов, проводимых в ней, вызывало приступ детской радости сумасшедшего учёного. Вот, в соседнем павильоне работала расстрельная команда, которая изучала пробивную способность патронов винтовки 38-го калибра. Они выстраивали несчастных бедолаг друг за другом, заставляя их стоять плотной колонной. Кто-то был одет в солдатскую униформу, с кого-то свисала рабочая грязная рубаха, другие же стояли абсолютно голые. Когда приказы смолкли, то один за одним раздавались хлопки выстрелов под аккомпанемент болезненных стонов. — Навылет пятеро, — донесся следом голос командира. — В прошлый раз было навылет четверо. Стройте оставшихся и приведите ещё! Эти эксперименты с расстрелом были настолько глупы, насколько глупым может быть сам человек. Я постоянно жаловался Такахаси. Это бессмысленная трата ценного материала, ведь брёвна не растут на деревьях, а ловить тех же русских стало намного сложнее. Теперь у них хватало ума не ввязываться в перестрелку, а бежать со всех ног и прятаться при первой же возможности. Когда жандармерия получила боевых псов, то у большинства брёвен на теле стали присутствовать следы собачьих укусов. Такими темпами нам точно ничего не останется, как расстреливать их целыми пачками по двадцать голов. Таёши покачал головой, глядя на то, как солдаты волочат безжизненные тела расстрелянных, за которыми тянулись кровавые полосы. Если пройти чуть дальше, то можно увидеть внушительного размера гору из трупов, остекленевшие взгляды которых беспорядочно смотрели по сторонам. На отвратительное зловоние профессор, равно как и остальные члены отряда, уже попросту не обращал внимания. Запах тухлого мяса, гнилой плоти, скисшей мочи и испражнений годовалой выдержки поначалу чуть ли не сшибал с ног и вызывал бесконечные приступы тошноты. Сейчас же он въелся в стены, пол и потолок, одежду и даже кожу японских военнослужащих, а потому мало кто придавал этим ароматам хоть какое-то значение. Хотя порой зловоние было настолько едким, что вызывало слёзы и порой кровь, лениво выползающую из ноздрей. Некоторым эти запахи, наверное, выжигают мозг, потому что уборщикам и работникам крематория, постоянно прибирающим останки некогда людей, хватило двух-трёх месяцев, дабы отупеть от тухлятины и глупо улыбаться при виде очередного мертвеца. Теперь эти несчастные годятся лишь на то, чтобы сжимать худыми руками швабру или же разжигать в печи огонь. Но Таёши нисколько не печалился от подобных мыслей. Наоборот, так даже лучше, ведь идиоты-чернорабочие не смогут рассказать своим родным правду или обмолвиться в газетах. Им попросту не хватит ума. Кинув напоследок осуждающий взгляд в адрес командира расстрельной команды, Таёши отправился дальше, в голове определив, что его маршрут подходил к завершению. Пройдя ещё две секции, он окажется в своей лаборатории, где его уже наверняка заждались. Не став более медлить, профессор зашагал в нужном направлении, слыша глухие голоса коллег, крики подопытных и стук собственных шагов. Внутри лаборатории, которую по размеру можно было определить, как небольшую, находилось двое: Такахаси и Момото — ассистент, недавно присоединившийся к Отряду 731. С самой первой встречи я разглядел в Момото будущего учёного, первооткрывателя и продолжателя нашего дела. Он был ответственен, щепетилен и прагматичен. Его отличала святая приверженность взглядам отряда, вера в наши труды, которая с недавних пор больше напоминала фанатизм. Я совсем не против такой бравады, лишь бы она не бросала тень на результаты экспериментов. Момото, лишь завидев вошедшего профессора, поклонился ему в знак почтения и коротко отрапортовал о том, чем занимался в последние два часа. — Бревно девяносто восемь⁹ в Вашем распоряжении, — ассистент кивает на лежащего на операционном столе советского солдата. Рядовой Демченко. — Мы планировали ввести ему новую культуру тифа, — наконец, подал голос Такахаси, оторвавшись от бумажной работы. Он покинул письменный стол и присоединился к стоящим коллегам. В отличие от остальных, его выделяло пренебрежение даже элементарным формальностям и этикету общения. — Или у Вас на это бревно другие планы? — безразличный кивок в сторону красноармейца. Но Таёши лишь пожал плечами. — Вводите тиф. Только не забудьте потом отловить всех крыс. — В этот раз будем использовать иглу. Всех крыс забрал Оото¹⁰, — парировал Такахаси и велел Момото подготовить подопытного к процедуре. Зазвенели хирургические инструменты, зашелестели марлевые повязки и заскрипели резиновые перчатки. Антон Демченко, посланный разведать Харбин¹¹, даже не подозревал, на какие зверства способны японцы. Ему многое рассказывали о концлагерях нацистов. Да что там: с территории одного из таких «лагерей смерти» он вытащил своего боевого товарища вместе с семьей, но по иронии судьбы теперь и сам оказался узником — пленником Ада. Но не было ни страха, ни отчаяния, ни даже смирения. Глаза пусть и продолжали бесцельно гипнотизировать бетонный потолок, а руки и ноги были крепко зафиксированы, но Антон по-прежнему оставался верен Родине и верен своему воинскому долгу. Его пытали несколько дней подряд, били, обливали ледяной водой, подвешивали за онемевшие конечности, но никто из мучителей так и не услышал желанных ответов на вопросы. Следователи лишь плевались ядом и угрожали скорейшей расправой, в то время как палачи разводили руками, ведь к концу подходил запас их садистских ухищрений. Найти управу на русского солдата было всё сложнее. И когда жандармерия прекратила тщетные попытки вытащить из него хоть что-то, кроме имени, Демченко оказался на краю пропасти. Когда тебе присваивали номер и заставляли забыть собственное имя, сажали в одну камеру с тремя такими же обреченными и каждый день давали витамины — это означало лишь одно: твои потрошители уже ждут тебя и точат ножи, чтобы истязать и мучить во благо науки. Трёхразовое питание, богатое не только разнообразием пищи, но даже фруктами напоминало сладости в пряничном домике ведьмы. Их всех откармливали словно свиней на убой. Но даже от этих мыслей Антон не падал духом. Он гордился собой, ведь если его передали в распоряжение Отряда 731, то, значит, отдали в распростертые объятия Смерти. Значит, они уже ничего от него не ждут. Значит, он выполнил свой долг, не выдав им ни тайн, ни какой-либо другой секретной информации. Теперь, всё, что ему известно, Демченко заберет с собой в могилу. Однако до сих пор оставалось неясным одно... — З-зачем?.. — хрипло спросил он, с трудом приподняв голову и пустым взглядом взирая на Момото, что приготовился вводить в организм бойца новую культуру тифа. Ассистент вопросительно посмотрел на Таёши, который, в свою очередь, подозвал и Такахаси. Никто из троицы учёных не понимал русского солдата и не мог ему ответить. — Что он говорит? — с явным любопытством в голосе осведомился Таёши. — Какая разница? Это бревно, а не человек, — раздраженно произнес Такахаси и жестом велел Момото продолжать. — Пусть умрет глупцом и упрямцем, раз не хотел жить. — Может, ему интересно, что с ним будет? — настаивал на своем Таёши и, стянув маску да склонившись над Антоном, натянуто улыбнулся: — Всё хорошо. С тобой всё будет хорошо. Ты жертвуешь ради науки и принесешь славу и победу японской нации. Демченко выжидающе глядел на японца, не поняв ни слова. Его речь больше напоминала змеиное шипение, а улыбка — оскал голодной лисицы. Выходит, никто так и не объяснит ему. — «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой. С фашисткой силой тёмною, с проклятою ордой...». Троица докторов недоуменно переглянулась, но каждый из них понял, что русский солдат запел. И о чем же пелось в этой песне? Солдат молил о пощаде? Проклинал своих палачей? Взывал к вере? Они не знали, однако как только игла вонзилась в кожу, пение смолкло. Смолк и стук сердца.

* * *

— Так, значит, он запел? И что же это была за песня? — председатель военного трибунала, генерал-майор юстиции Чертков был явно удивлен услышанным. Он глядел на сидящего напротив Миядзаки Таёши — одного из участников судебного процесса¹². Ему и ещё двенадцати бывшим военнослужащим Квантунской армии вменялось создание бактериологического оружия, опыты на людях и преступления против человечества. — Я не знаю, — при помощи переводчика ответил Таёши. Он сидел прямо, сложив руки на коленях перед собой, и уверенно взирал на председателя. Несмотря на пагубность своего положения и неотвратимость наказания, бывший профессор держался более чем мужественно. — Поясните ещё раз цель деятельности Вашего отряда, — наконец, задал свой вопрос Чертков. — Она была исключительно научной. За годы работы в Отряде 731 учёные получили беспрецедентный опыт. Их достижения внесли огромный вклад в развитие человеческой науки. — Этим Вы оправдываете тысячи жертв? Вам не приходило в голову, что вскрытие живого человека — это тоже убийство? Или что создание бактериологического оружия — объявление войны всему миру? — голос председателя звучал холодно и резко, но Таёши даже не шелохнулся. — Жертвы всегда есть и будут. По Вашему мнению, лучше бомбить мирные города и население с целью запугать лидера государства, чем умерщвлять сотню людей во благо научного прогресса? Чертков многозначительно переглянулся с другими членами судебной коллегии. — Ваши опыты бесчеловечны, — продолжал атаковать генерал-майор. — Вы убивали женщин и детей. — А Ваши солдаты насиловали женщин и детей, стоило им только войти в Берлин. Ваш народ осквернил честь полководцев, что кровью и потом добыли для Вашей страны победу. — Не пытайтесь перетянуть одеяло. Вы повинны в содеянном. — Я не отрицаю своей причастности к деятельности Отряда 731. Пускай наши методы были в некоторой степени жестоки, но это не отменяет того факта, что Ваши учёные и учёные всего остального мира будут благодарны нам за тот бесценный опыт и те знания, что мы получили в результате экспериментов. Члены судебной коллегии не переставали перешёптываться друг с другом. Тихо шуршали передаваемые из рук в руки листы бумаги со свидетельскими показаниями, задокументированными хрониками и военными рапортами. Всё это вкупе с устными отчётами самих обвиняемых давало железное основание для оправданного и вполне справедливого приговора. Казнить их не казнят¹³, но за свои преступления каждый ответит сполна. — Подсудимый, встаньте, — скомандовал председатель и, когда Таёши послушно встал, заведя руки за спину, взглянул на него поверх очков: — Ваше последнее слово? Облизав пересохшие губы и выдержав минутную паузу, Миядзаки Таёши, военнослужащий Квантунской армии и член бывшего Отряда 731 произнёс: — Решающие эксперименты признаются таковыми лишь десятилетия спустя. Наука никогда не была и не будет являться законченной книгой.