Во взгляде Шинскэ

      Шоё-сэнсэй когда-то сказал ему:        — Ты так отчаянно цепляешься, что точно упадешь.       Такасуги смотрел на насмешливую улыбку Гинтоки и думал, что не может не цепляться, когда этот идиот всем своим видом выражает уверенность в том, что у него не получится.        — Простите, сэнсэй, — громко ответил он, — но, кажется, я не могу так хорошо лазить по деревьям, как ваша ручная обезьянка.       Гинтоки оскорбленно фыркнул, пытаясь пнуть его ногой под тихий смех учителя и причитания Зуры. Такасуги схватил его за лодыжку — пальцы почти соскользнули с коры дерева, так что это было кстати, — и потянулся вверх. Гинтоки шипел и возмущался, что его используют как лестницу, что Такасуги слишком тяжёлый, что, если они упадут, то все лечение будет оплачивать Такасуги, раз богатенькому избалованному мальчишке захотелось развлечся.       Но столкнуть больше не пытался. И отодвинулся, чтобы Такасуги мог залезть на ту же ветку, где устроился сам.       И все же Такасуги пихнул его локтем в бок и самодовольно улыбнулся:        — Ну что, Гинтоки, хочешь теперь побыть птицой? Я могу помочь.        — Не нужна мне помощь от тебя, — фыркнул тот. — Тем более от такого избалованного и изнеженного ребёнка, который уходит в отрыв без наблюдения родителей в первый раз.       У Гинтоки был насмешливый, ленивый голос. Он взобрался легко и быстро, как и всегда, он ведь любит спать на ветвях таких огромных, почти гигантских деревьев, с густой листвой, в которой никто не заметит уснувшего мальчишку.        — Да и ты вряд ли осилишь после такого невероятного переключения что-то ещё, Такасуги-слабак-кун.       Это могло быть обидно — он ведь из-за него полез на это чёртово дерево! — но Гинтоки одновременно с этим протянул ему пару слив и ничего не сказал, когда Такасуги ухватился за него, наклоняясь, чтобы посмотреть вниз.       Шоё-сэнсэй ласково улыбался им, прищурив зелёные — зеленее весенней травы — глаза. От этой улыбки становилось теплее — и даже колючие насмешки Гинтоки были мягче, то ли в его воображении, то ли от того, что учитель был рядом и смотрел на них своими весенними глазами.       Зура все ещё обвинял их в безрассудстве и ребячестве, но в уголках его глаз и губ пряталась почти такая же улыбка, как и у сэнсэй.       Такасуги лениво огрызался на его поучения, вместе с Гинтоки дразнил его, не забывая подкладывать и самого Гинтоки, а Шоё смотрел на них, словно не мог оторвать взгляд.       В итоге, они довели Зуру до той степени злости, когда он не думал, что делал и как это противоречит его же словам: он в два счета взобрался к ним на дерево только для того, чтобы хорошенько ударить лбами, а потом заявил, что если они будут ругаться без него, то он их из-под земли достанет и насильно помирит. Звучало убедительно и страшно — Гинтоки молча, не задумавшись ни на минуту, отдал все оставшиеся сливы им, хотя мог сказать, что из-за голода люди всегда на себя не похожи, но Зура становится просто демоном.       Они не сказали в ответ, что это только он вечно голодный и так же молча взяли фрукты.       Сливы были сладкие и мягкие, сок тек по рукам и пачкал кимоно, но никого это не волновало; Шоё смеялся, что они похожи на стаю птенцов, которые пытаются согреться, а Гинтоки, всё также не думая, к ужасу Зуры и Такасуги, позвал его к ним на дерево.       И Шоё бы полез, к ещё большему ужасу Зуры и Такасуги, если бы не начался дождь.       Небо с утра было хмурое, Такасуги говорил это всю дорогу до додзё, а Гинтоки и Шоё почти одинаково сказали ему, что он занудствует, а дождь — это почти как холодный душ, и побежали быстрее.       То, что они на такой скорости спокойно и ровно дышали, когда Такасуги и Зура едва не упали на пол от усталости, как добрались до порога, их впечатлило и заставило думать над тем, какими тренировками можно добиться того же.       И полузадушенно прохрипеть:       — Монстры…       Надеясь, что «небесная кара» не настигнет их ни за тренировками, ни за ужином.       Но к вечеру Шоё вытащил их на энгаву, закутав в один длинный плед и вручил по чашке чая — Гинтоки шепотом успокоил их, что заваривал он, а не сэнсэй, у которого отчаянно не получалось сварить что-то, не похожее на отраву, — и сам устроился рядом.       Было хорошо.       У Гинтоки плечо было мягким, как подушка — или Такасуги слишком хотелось спать, и он не сразу понял, что на его собственном плече уже почти заснул Зура. Волосы Гинтоки смешно крутились от влаги, Шоё мягко их приглаживал, рассказывая легенды про дождь, молнии и гром. Его голос убаюкивал и Такасуги думал, что было бы неплохо, если бы таким был каждый их день, совсем не обижаясь на то, что вся незатейливая ласка доставалась только Гинтоки.       Это было весной.       Гинтоки смотрит на него сейчас — и в голове набатом звучат слова учителя, шум дождя, шелест травы, треск огня, смех и крики.       Где-то там, не так далеко, Камуи сражается со своей сестрой: слышно грохот поваленных деревьев, треск и крики. Он не убьет её, конечно, нет. Это можно назвать разве что воспитательной беседой в стиле Ято — если девчонка, по рассказам Камуи, совершенно глухая к инстинктам, поймет то, что он хочет сказать без слов.       Хотя, кажется, даже сам Камуи не до конца понимает, что именно хочет сказать.       Такасуги отбивает удары Гинтоки один за другим, и его из его головы с каждым этим ударом — отбитым или пронзившим плоть — все мысли про товарищей, исполнения собственного плана и цели исчезают.       Остаётся только одно.       «Я убью тебя».       Такасуги плохо его видит — кровь заливает правый глаз, кровь заливает одежду — его и Гинтоки. Красное на белом, белое на красном, на тёмном незаметно, всё почти как раньше.       Отвратительно и горько.       Такасуги ненавидит то, что помнит даже сейчас: кровь выстирывается хуже, чем сок слив, лицо Гинтоки равнодушное, не меняется, но глаза — не мертвые, нет, никогда, что за глупость.       Такасуги помнит — потому что кроме взрывов, мести и Черного Зверя в груди у него только воспоминания и остались.       У Гинтоки — вывеска над баром, два ребенка, что тянут его вниз, много бесполезных и приносящих проблемы знакомых, шрамов все больше и больше — но он все равно, все равно почему-то сильнее.       Это уже почти не обидно — Такасуги проигрывал так часто, что привык, но кислотой выжегает внутри мысль о том, что он пережил.       Переступил.       Такасуги бьёт его с наслаждением, какого не чувствует на самом деле, и мучительно, так, что болит левый глаз, хочет его убить.       «Как ты можешь?»       Черный Зверь воет — Гинтоки бьёт его в ответ и в его глазах нет ни ненависти, ни злобы, как и всегда.       Десять лет, десять лет прошло, бесцветных и горьких — так почему взгляд Гинтоки не меняется? Почему с ним все не цвета крови — а зелёное, как трава возле…       Воспоминания едва не оглушают его, и он едва смог расслышать, что говорит ему Гинтоки, которого — в очередной раз — не удалось победить.       Пока что.       А Гинтоки говорит очень много: про прошлое, про настоящее, про учителя и страну, про ступени и вечное перешагнуть — Такасуги не слушает. Такасуги не хочет слушать — он хочет только убить Гинтоки, хочет, чтобы Гинтоки убил его, хочет закончить все это, хочет доказать всем, что за монстр кроется в тени полуразрушенной страны, хочет забыть об этом и уснуть.       Левый глаз нестерпимо болит, клеймом запечатлённое лицо Гинтоки, искаженное — первый и последний раз в жизни — болью и отчаянием, почти перекрывает то лицо, что сейчас перед ним — уверенное, жесткое.       Гинтоки никогда не сомневается.       Сомнения — слишком дорого стоит и слишком долго, в сражении это непозволительная вольность, но даже так ран много, и Такасуги уже не верит, что проиграет. Гинтоки сражался все это время: за друзей, за врагов, за знакомых, не знакомых, из-за обещаний и из-за собственного решения, честно или не очень — он постоянно сражался за кто-то, за что-то, что-то терял и получал взамен.       Но никогда — за себя.       За кого в этот раз, думает Такасуги. За эту страну? За её людей? Может быть — это так смешно и не похоже на тебя, Гинтоки, — за свою семью?       Ты ведь не сомневался. Никогда — протягивая последнюю сливу или занося меч над головой, побеждая и признавая поражение, обещая убить и пытаясь…       Мечи так яростно звенят, что звук того, как от удара они ломаются, выводит Такасуги из этого водоворота воспоминаний.       А ещё ему помогает злость — такая стремительная и похожая на отчаяние, когда Такасуги понимает, что не только убить, нет, Гинтоки хочет вернуть.       Вернуть его туда.       «Почему ты?»       Гинтоки же словно совсем не злится — но все его удары тяжёлые, тяжелее, чем раньше, а слова — колкие, острые, их ничто не смягчит.       А разве что-то смягчало?       Хоть когда-нибудь?       Гинтоки говорит такие правильные вещи, которые так редко говорил раньше, как говорил Зура, как сам Такасуги, как их учитель. И Такасуги задыхается ими, этими словами, задыхается от боли, задыхается.       Такасуги задыхается от гари пожара, трава обуглилась или завяла, словно десять лет назад — и кто перед ним стоит?       Кто проиграл, если он видит его?       Как он может перепутать кроваво-алое с зеленью травы?       Как он может перепутать Гинтоки с…       Шоё-сэнсэй когда-то сказал ему: «Ты так отчаянно цепляешься, что точно упадешь».       Такасуги падает, когда Зура говорит, что обязательно убьет его при следующей встрече.       Падает, когда видит вместо Гинтоки покойного учителя.       Падает, когда Черный Зверь заходится воем-плачем, стоит ему услышать слухи о призраке по имени «Уцуро».       Гинтоки должен умереть, даже если на самом деле левый глаз Такасуги видит не только смерть сэнсэя, но и день, когда он в последний раз был с ними.       Но правый глаз видит больше, всё то, что Такасуги узнал за эти десять лет, пока Гинтоки пытался жить, получал незаживающие раны и находил что-то бесценное.       Если Гинтоки умрет весной, то это будет даже иронично — вместе с ним Такасуги похоронит своё прошлое, и больше ничего не останется.       Ничего, что у него ещё могли бы забрать, замарать в крови ещё больше.       Но Гинтоки не умирает — и не даёт умереть ему.       Это даже не иронично, это горько и намного больнее, чем копьё, пронзившее насквозь.       В глазах алых Гинтоки — удивление и почти боль, но сознание Такасуги затапливает воспоминаниями о зелёной листве раскидистых деревьев, под которыми так уютно спать — и он падает уже по-настоящему.       Ему почти не больно — или просто всё тело болит так, что он не может различить, от чего сильнее. Лицо у Гинтоки странное — словно ему больно намного сильнее, чем Такасуги, словно он чувствует его боль.       Перед ним — Ворон, черный бездушный ворон, которого Шинигами послал их убить.       Даже несмотря на то, что сил хватает лишь на несколько ударов — на то, чтобы отомстить хоть самую малость этому ублюдку, Такасуги всё же тянет, насмешливость и ядовито:       — У тебя тоже… Оно будет выжжено в памяти. Последнее лицо, что увидел этот глаз… Я или он? Даже если один из нас падёт, другой точно сможет отправить тебя в Ад.       Забавно, но он ещё никогда так не радовался надоедливым Ято так, как сейчас: они бы проиграли с такими ранами, и даже вся их ярость, из-за которой когда-то давно они получили свои прозвища — и страх вместо уважения соратников впридачу — не помогла бы им в этот раз.       Сейчас уже ни на что не хватает сил, только сжать чужое плечо и посмотреть искоса на Гинтоки, которого точно так же тащит на себе сестра Камуи.       Они ничего друг другу не говорят, когда брат и сестра Ято разводят их в разные стороны.       Им нечего больше сказать.       Камуи приводит его туда, где шумно и беспокойно, к взволнованной Матако и беспокойному Бансаю, к неожиданно строгому Такечи, но не уходит, рядом где-то на переферии сознания мельтешит.       Такасуги прикрывает глаза и позволяет себе соскользнуть в воспоминания окончательно, как в озеро.       Может быть, у них что-то и есть — у них обоих.       Но в следующий раз, когда они встретятся, весна сгорит — они не убьют друг друга, не смогут, не станут, а прошлое, где трава зеленее, чем где-то ещё, где сладкие сливы, слаще всех остальных, где ласковые улыбки и мягкие слова, все то, что они так долго любили, затопит коровье и сожжёт призрак по имени «Уцуро».       Гинтоки надо было умереть сегодня — или убить Такасуги, потому что так легче.       Но, по крайней мере, вместе они поймут немного больше.       Зелёное, красное — слишком разное и похожее, но левый глаз Такасуги не видит ничего, кроме этих двоих, и спустя столько лет он наконец-то может смириться с этим.       Семья или нет, но если Гинтоки защищает, то найдется и тот, кто защитит и его, даже если не так, как нормальные люди.       А так, как ученики Щока Сонджуки.