Тени минувшей ночи

      В покоях Леви царило умиротворенное безмолвие, прерываемое лишь тихим шелестом книжных страниц. Лавандовая тьма прохладной летней ночи плавно проникала в комнату сквозь прозрачные стекла витражных окон, рассеиваемая лишь мягким янтарным светом канделябра, одиноко стоящего на письменном столе главы дома.       Рубиновые глаза мерцали, освещенные пламенем свечей и отражали ныне незнакомую печаль, укрытую тонкой поволокой отчуждения, утопая и плавно растворяя в огне холод, что постепенно сливался с вишневым потоком крови и вязкой патокой распространялся по тонким венам, лазурными узорами проступающими через бархат алебастровой кожи. Лейси не спешила нарушать тишину, а лишь неподвижно замерла в широком кресле, лениво блуждая карминовым взглядом по силуэту Леви, чьи светлые одежды ярко контрастировали с окутавшим помещение мягким полумраком.       От Глена всегда веяло холодом и криводушием. Он никогда не был надежным рыцарем, защитником и брегом спокойствия в смутные времена, поглощенные мрачным штормом безрадостных мыслей, что нередко посещали голову юной Баскервилль, более походя на лукавого шута, искусно расставляющего свои ловушки в стремлении захватить власть над чужим разумом. Он был холодной расплывчатой тенью, от которой веяло безысходностью, прахом былых времен, воспоминания о которых скрывались за семью замками глубоко в памяти того ехидного, леденяще улыбающегося Глена, коим он представал пред всеми, и неспешно приближающейся погибелью, чья тяжкая поступь металлическим скрежетом отдавалась в ушах… Искусная маска учтивости, обходительности и добросердечности, виртуозно выведенная на его бледном лице отнюдь не внушала доверия, будучи лишь формальностью, так свойственной аристократам, но такой чуждой для прямолинейной и эксцентричной в своих поступках девушки. Он был идеальным лжецом, но был поразительно честен с собой, со свойственным ему ехидством и поистине лисьей лукавостью принимая окружающую его действительность.       Едва слышного шороха его шагов, затихших за ее спиной, было достаточно, чтобы разорвать хитросплетения навязчивых мыслей, искусной паутиной повисших в голове. Они отступали, словно вселяющие ужас сновидения, позорно сбежавшие во тьму ночи с наступлением рассвета, но давшие непреклонное обещание вернуться, как только грани мраморного месяца снова проступят в ониксовом небе, укрытом мерцающей пылью звезд.       Чем отчетливее становился холод рук, дарящих эти пустые объятия без капли чувств, тем явственнее чувствовалась обреченность, густым туманом повисшая над двумя бледными силуэтами, застывшими во мраке. Слабый стук умирающего сердца, словно скрежет старого, закаленного пожаром бесконечных сражений клинка, покрытого отметинами былого, так ярко контрастировал с ее ритмичным, отчаянно доказывающим этому бескрайнему миру, что еще теплится в нем это робкое пламя, чьи багряные искры рассыпались и завораживающие мерцали в ее обманчивом прямом взгляде, скрывающим под собой налет покорности. Его близость не давала надежды, а лишь сеяла безысходность и смирение перед судьбой. Глен не был ее утешением, источником веры и света в этой бездонной пропасти мрака, потому что они похожи. Они оба замерли во времени, словно бледные восковые фигуры посреди всего этого полыхающего пламенем жизни мира, обреченные стремительно таять под напором разрастающегося жара. Их мысли, чувства, отпечатавшиеся в сердцах других людей рассыпались прахом, безвозвратно уносясь вместе с потоками теплого весеннего ветра в сердце Бездны.       Его губы изгибались в плутоватой улыбке, такой, на которую способен только Леви Басвервилль, а лавандовые глаза, обрамленные белой бахромой пушистых ресниц слегка щурились, сверкая знакомой фальшью. Она смотрела на него снизу вверх, изумленно распахнув переливающиеся багрянцем глаза, в которых догорали последние коралловые искры, и улыбалась тоскливо…       Словно истерзанная временем материя, безжизненные объятия распадались, когда Лейси брала его худую кисть в свои замерзшие ладони, и направляла ту, касаясь нежной кожи скулы шершавой материей бинтов, окутавших медленно истлевающее тело Леви. Она закрывала глаза, лишаясь сил. Лишь сейчас она была разбита жизнью и ею повергнута, лишь в этот момент в ее взгляде, постепенно скрывающимся под налившимися свинцом веками, мучительно медленно меркли огни цветущего мира. Лишь сейчас она могла признаться себе, что ей не сбежать, потому что ночь честнее дня. Ночь — время безутешных и одиноких. Это их время.       За окном постепенно светлело. Оникс ночи постепенно отступал, стирая очертания скромного полумесяца, и уступал место светлому лазуриту рассвета. Лейси знала, что уже очень скоро, размыкая утомленные после бессонницы веки, из-под тьмы коротких ресниц, ее брат посмотрит на мир глазами главы дома Баскервилль, видя перед собой не цветущую пору в саду своего дома, а лишь карминовые глаза, несмотря на улыбку полные вины.       Лейси вот-вот уйдет, гонимая полуденным светом, уже совсем скоро рассыпется в пыль, подхваченную ветром. Скоро безутешные объятия Леви навсегда опустеют. Их ночь пройдет безвозвратно, забирая с собой даже память.