Все замуррчательно, моя Леди

Э, нет. Стоп. Что-то вы там в своей небесной канцелярии напутали. Ледибаг нужно сдать физику. И поступить в институт. В список дел на понедельник не входило срываться с крыши. Уже касаясь лопатками земли, она видит испуганные глаза кота, ошарашенных горожан и, — это последнее, что она помнит, — визги сирены кем-то вызванной скорой. Приходя в себя, Маринетт видит белые стены, омерзительно белый потолок и, — единственное яркое пятно, — цветы на тумбочке. Которая тоже белая. И память Маринетт тоже белая. С отдельными яркими пятнами. Она помнит, как она училась в коллеже. И это не очень-то утешает ее. Она помнит, что там учился кто-то поразительно важный, ну, кроме Али. О, точно, она еще помнит Алю. Но вот вместо информации, кто этот «поразительно важный» — еще одна белая клякса. Само собой, родители радуются тому, что дочка пришла в себя. И, конечно же, с неподдельным вниманием выслушивают врачей. Да и решение переехать в Англию из-за того, что «там память девочки восстановят быстрее и сделают все, чтобы амнезия не зашла дальше», принимают тоже непоколебимо. Все происходит в мгновение ока — чемоданы, билеты на самолет, ревущая Аля и Маринетт, отрешенно смотрящая на мир. И несколько часов полета до нового дома. Мари не запоминает адреса, не засекает времени полета. Это неважная информация. Она помнит, как читала Конан Дойля два года назад, и помнит, что человеческая память — большой чердак, куда, если пихать слишком много, не влезет самое главное. А еще под грудами хлама можно не докопаться до самого важного. До воспоминаний о самом важном человеке, который учился с ней в коллеже. И сейчас в воспоминаниях Маринетт всплывают только урывки событий. Вот в первую ночь она закапывается в свой спальник, — с мебелью пока все немного сложно, — и привычным движением проводит по уху, в поисках защелки от сережек — гвоздиков. Привычный жест. Ледибаг всегда снимала на ночь сережки, зная, что так Тикки отдохнет гораздо лучше, чем поддерживая физическую форму. — Мам, а я носила серьги? — девушка удивленно поднимает глаза на Сабин. — Да, доченька, — коротко бросает та и морщится. С серьгами у нее идут не самые лучше ассоциации. К примеру — падение ее дочери, а по совместительству защитницы Парижа, с многоэтажки. А еще Маринетт помнит, как записалась в новый коллеж. И да, еще и стала моделью. Потому что все те наработки, которые были у нее по дизайнерскому искусству, тоже стали белым пятном. Все идет слишком быстро, и наверное, это из-за того, что Чен старается не забивать свой «чердак» лишней информацией. Она не может вспомнить момента, когда ей исполнилось двадцать четыре. Она не чувствует особенной разницы между репетициями в Шеффилде и модным показом в Лондоне. Зато в память четко, точно лезвием, врезается момент, увиденный, по сути, случайно: их менеджер говорит с каким-то высоким белокурым парнем в белоснежном костюме. И в их разговоре проскакивает упоминание некой «девушки в красно-черном платье, с голубыми потерянными глазами и, — надо же! — амнезией». Первые пара признаков наблюдаются еще хорошо, если не пяти участниц их большой группы. И еще у пары сотен всех девушек, участвующих в показе. Ну, наверное, кроме потерянности этих самых голубых глаз. А вот насчет третьего признака — Маринетт сомневается до тех пор, пока парень с золотистой нашивкой «Адриан Агрест» на кармане белоснежного пиджака не подходит к ней сам. Костюм так и остается белым клочком воспоминаний, но вот имя — кажется, оно тоже когда-то было чем-то знакомым и, возможно, даже важным. — Знаешь, из тебя хорошая модель, и я поговорил с твоим менеджером, ты не хочешь принять участие в показе в Париже? — как выясняется позже, модный критик, переходит к делу сразу, даже не здороваясь. А Мари замечает за его словами еще одно — у этого «гения дизайна» потухшие глаза и лучики морщинок в их уголках. И искусно нанесенный тональный крем почти совсем скрывает синяки под глазами. — О, да, конечно же, — отвечает она чуть запоздало, потому что, черт, она знает, что «кадр» именно таких зеленых глаз, только испуганных, лежит где-то в глубине ее «чердака». — Для меня это будет честью. — Прекрасно. Думаю, раз вы согласны, то я могу предавать нужные бумаги вашему представителю? — он подмигивает и улыбается так натянуто, как, — она снова это почему-то точно знает, — вроде как, он же, улыбался кому-то еще. Девушка отрывисто кивает и задает самый неподходящий для разговора с человеком, которого ты знаешь минуты три, вопрос: — У вас случилось горе? Адриан на секунду застывает. Он читал когда-то про Ассоль — странную девушку, говорящую сомнительные правдивые истины. И понимает — он не должен оказаться подобием жителей Каперны. — Нет, что вы, — Агрест растягивает губы в струнку, — Я просто заработался. Все замуррчательно. И Маринетт пробивает, точно током.  — Все замуррчательно, моя Леди! — Замуррчательно выглядишь, моя Леди! — Моя Леди, ты ведь должна знать, альтер-эго, я, ну, я… Адриан Агрест. Я не слепой, мы знакомы в обычной жизни, а ты Маринетт, не так ли? И зеленые глаза, пристально смотрящие на нее с фотографий на стенах. — Ты не мог заработаться настолько, Котик. Ты справлялся с более сложными задачами. Но прости, что твоей Леди так долго не было рядом. Маринетт читала, белый свет может разложиться в радугу, если его пропустить через призму. Ее белая память только что вновь запестрила воспоминаниями об Адриане Агресте.