Альтернатива

      Вблизи одного из многочисленных «пустующих» складов на самой окраине Йокогамы, прямо возле того места, где тёмные волны раз за разом накатывают на забетонированный берег в тщетных попытках хоть раз оказаться на суше, сегодня ночью, если прислушаться, можно услышать крики.       Внутри, прямо на полу разлито великое множество маленьких озёр крови с метко простреленными прямо посередине головами — одинокими айсбергами. Помещение с разных сторон ежесекундно пересекают десятки пуль, но только пули одной из сторон достигают намеченных целей. Бок о бок с пулями в ту же сторону летят маленькие и смертоносные чёрные дыры, плотно запечатанные в собственные гравитационные барьеры, пока не достигнут материи на другом конце склада. По ту сторону человек семьдесят, по эту — лишь двое.       Когда очередная пуля проделывает дыру в черепе последнего противника, Дазай наконец опускает пистолет и картинно смахивает несуществующий пот со лба. Но тот, для кого предназначено представление, даже не обращает на это внимание. Безумные глаза продолжают рыскать по всему складу в поисках достойного противника, аномалии, слетающие с кончиков пальцев Накахары, продолжают безостановочно крушить все подряд, звонкие смешки заполняют собой помещение.       Дазай неспешно пересекает разделяющее их пространство, ловко минуя заполнившие собой пол лужицы крови. Одного прикосновения к покрытой красными узорами «Порчи» коже вполне достаточно, и Накахара в беспамятстве валится наземь. Рыжие волосы сию же секунду окрашиваются в красный благодаря чужой крови.       Осаму не спешит покидать здание, не без самодовольства оглядывая результаты проделанной работы. Теперь есть время хотя бы пересчитать тела — ровно шестьдесят восемь, и восемь патронов, оставшихся так и не выпущенными, значит, тридцать два трупа — его рук дело. Дазай недовольно морщится: выходит на четыре меньше, чем у его напарника. Впрочем, с учётом того, что зачастую дыры поражают сразу несколько человек, не так уж и плохо…       Взгляд сам собой падает на лицо Накахары. Осаму тянет оставить его здесь — уже не в первой, — но перспектива лицезреть взбешённое выражение лица Чуи, когда тот проснётся с утра пораньше от вылитого на него ведра холодной воды, кажется гораздо более заманчивой.       Дазай подходит чуть ближе, придирчиво рассматривает рыжеволосого и одним ловким движением подхватывает Накахару на руки, огорчённо вздыхая, обнаружив на своём тёмном плаще пару капель яркой крови.       Дорогу до дома своего напарника Осаму знает не так уж плохо — для него это точно такое же удивление, каким стало бы для Чуи, будь тот в сознании. Но Накахара благополучно пускает слюни на руках Дазая (и это отнюдь не фигура речи), пока мафиози по большому счёту плутает лишь в одном переулке за всю дорогу.       Первым настоящим испытанием за долгий вечер становится задача, обойти которую никак нельзя, а именно — вскрытие квартиры напарника ключами, покоящимися где-то в его заднем кармане, не выпуская при этом неподвижное тело из рук. Дазаю никак не хочется пропустить веселье, ради которого и затевалась вся эта кутерьма, слишком рано и совсем не тем способом разбудив Накахару. Он поступает проще — секунду спустя Чуя оказывается перекинутым через левое плечо Дазая, пока сам Дазай благополучно проникает в квартиру.       Таким образом всё оказывается на своих местах: Накахара лёжа на своей кровати, плащи — на вешалке, и даже Осаму чувствует себя на удивление уютно в большом мягком кресле, стоящем возле окна.

───── ◉ ─────

      Сквозь прозрачные занавески несмело пробиваются струйки лунного света. Просторную комнату освещает одна небольшая лампа, плотно придвинутая к креслу, в котором, читая первую попавшуюся книгу, сидит Дазай. До рассвета остаётся ещё несколько часов, соответственно есть ещё несколько часов до того, как Осаму решится разбудить своего коллегу.       Неладное Дазай замечает не сразу. Сначала дыхание мирно лежащего в своей постели Накахары становится неровным, будто рвётся на части, бессознательные движения становятся слишком резкими для спящего человека. Только когда бледный лоб покрывается густой испариной, Осаму нехотя отрывает свой взгляд от предпоследнего в главе абзаца.       В эту же секунду жадным взглядом в него впиваются два до предела сузившихся зрачка, затерявшихся в переплетении красных капилляров, готовых лопнуть. В глазах Накахары не остаётся и намёка на былую синеву. Кожу тут же покрывает витой алый узор, окольцовывающий конечность за конечностью.       Дазай вскакивает с кресла, нависая над мечущимся по всей кровати Чуе. После минуты отчаянных прикосновений, становится очевидно, что он не сможет помочь. Не знает чем. Лицо или руки зафиксировать не удаётся, но толком рассмотреть узоры на коже после примерно минут двух тщательного наблюдения всё же получается. Это совершенно точно «Порча» — её Дазай ни с чем не перепутает, но нейтрализовать её действие не выходит.       С губ Накахары срывается неразборчивый шепот, всего лишь жалкие обрывки бессвязных фраз. Вдруг понимание накатывает лавиной, не оставляя ни одного другого варианта.       Ко всем прочим звукам-призракам в квартире добавляется один резкий, словно очерчивающий некую границу звук пощёчины.       Следы «Порчи» один за другим исчезают с тела проснувшегося, вырвавшегося из кошмара Накахары: узоры красными змеями стремительно ползут в ничто, будто убегая от красного следа, оставленного на щеке Дазаем; одновременно с тем, как Осаму облегчённо выдыхает, глаза Чуи медленно наполняются смыслом и животным страхом.       Накахара шумно заглатывает воздух, отчаянно стараясь расцарапать горло. Ему удаётся добраться до своего тайника под подушкой, но желаемого он там не находит.       Дазай наблюдает за всем этим взглядом, наполненным смесью беспокойства и интереса, будто не в силах решить, чего там должно быть больше.       — Чёр… я… к… в… о… ая, — всё, что Осаму удаётся вычленить из потока звуков.       Мужчина спокойно опускается на колени перед Накахарой, пытающимся перегрызть собственные вены. Смотрит, как судорожными движениями тот скользит зубами по коже, не производя никакого эффекта.       Молча Дазай извлекает из кармана пиджака небольшой ножик и протягивает его Чуе.       — Это? — спрашивает он, видя с каким отчаяньем его напарник старается пустить себе кровь, с каким ужасом видит возможность того, что у него может не выйти.       Всё ещё задыхаясь, из последних сил у Чуи выходит кивнуть. Бледная трясущаяся рука тянется за ножом, вторая так и остаётся у рта на тот случай, если ничего не выйдет. В результате раскоординации движений Накахара валится на пол, бессильно продолжая тянуться к острому лезвию.       — Ладно, ладно, сейчас.       Дазай осторожно перехватывает дрожащее запястье Чуи и легко проводит ножом по тыльной стороне ладони. На коже выступает несколько капель крови ярко-красного цвета, такой, что в первую секунду даже кажется, что её разбавили водой. Чуть только завидя аккуратный порез, Накахара с облегчением закрывает глаза и валится назад, невзирая на то, что под ним жёсткий пол.       — Спасибо, — шепчет он на выдохе, всё ещё проглатывая несколько звуков.       Единственными звуками в комнате остаются его тяжёлое дыхание и, несколько секунд спустя, — лёгкий шорох ткани совсем рядом с Чуей.       Накахара едва приоткрывает веки, видя склонившегося над ним Дазая, но ничего не отвечает. Ему всё равно — он рад, что пережил ещё одну ночь. Тьма накрывает его с головой.       В следующий раз, когда Чуя открывает глаза, всё, что он видит, это край кровати, на которой он, очевидно, лежит, солнце, робко поднимающееся над городом, и Дазая, по-прежнему сидящего в кресле.

───── ◉ ─────

      Каждую ночь Чуе не спится. Каждую ночь Чуя видит один и тот же кошмар.       Первый раз происходит довольно давно — он приходится как раз на тот день, когда Накахаре впервые доводится использовать свою способность на полную. Ясное дело, сил в нём не остаётся ни капли, поэтому беспамятство любезно распахивает перед ним свои двери. Чуе снится причудливый сон: он стоит посреди пустоты. Вокруг нет никого и ничего, кроме него самого, а соответственно надеяться не на кого. Но Накахара привык, и подобная перспектива его ничуть не пугает.       Страх начинает накрывать его с головой, словно цунами, когда он осознаёт, что гниёт живьём. Руки покрываются волдырями, волосы вылезают с поразительной лёгкостью, а запах способен сбить с ног. Но хуже всего не это. Причиной абсолютного, всепоглощающего и безоговорочного ужаса становится тот факт, что его кровь больше ему не принадлежит. Всё, что есть в нём, всё, что течёт по прогнившим насквозь венам, утратило былой красный. Теперь его кровь отвратительного чёрного цвета, и это худшее, что происходило с Накахарой за всю его относительно недолгую жизнь. Это настолько неприемлемо, неправильно и попросту гадко, что проще вырвать себе глаза, чем наблюдать за тем, как ты остаёшься единственным грязным, смрадным пятном в поразительно чистом мире.       И он наконец просыпается. Но покоя нет и здесь. Потому что Чуя знает, он помнит, слышит и, кажется, даже видит, как чёрная кровь заполняет собой его тело, заполняет его самого. В итоге Накахара делает тысячи порезов, полосует свою кожу почём зря, кромсает каждую вену, до которой в состоянии дотянуться, и чудом не погибает от потери крови в попытках доказать самому себе, что кровь его имеет красный цвет.       Недостаток пролитых полулитра крови Чуя восполняет самым дорогим и старым виски, завалявшимся в его квартире, — сегодня не до вина, ему нужно что-то покрепче. «Просто кошмар» выбивает из колеи половину Двойного Чёрного на целые сутки. Вот только следующей ночью покой тоже его не ждёт.       Кошмар снова наводняет все его мысли, кажется, заставляет гнить не только во сне, но и наяву.       И с тех пор черная кровь поджидает Накахару везде, куда бы он ни пошёл: на работе, где всё напоминает о ней, в тёмных переулках, наполненных тенями, в барах, насквозь пропахших табаком и выпивкой, а особенно во сне. Его верным спутником становится кинжал, нож, любое лезвие, которое он сможет найти. Гарантия сохранности его рассудка всегда под рукой, но даже тогда остаётся страх перед тем, что однажды красный может смениться чёрным.       Здоровый цвет лица оставляет его на долгие месяцы, усталость остаётся в его доме постоянным гостем.       Поначалу пережить это трудно, почти невозможно, но всё же он выживает. Назло миру, Мафии, самому себе. Выживает назло этому отвратительному кошмару, и, да, он не перестанет повторять это слово. Потому что никакое другое просто не подходит.

───── ◉ ─────

      Весь следующий день в целом и общем такой же как обычно — Чуе не в новинку сталкиваться с кошмаром. Исключением являются лишь очень уж пристальные и любопытные взгляды в его сторону Дазая, которому в конце концов приходится всё объяснить. Чуя делает это нехотя, с заранее затаенной обидой в ответ на шуточки его напарника, которые просто обязаны быть.       Но их нет. Ни единой насмешки не просачивается сквозь пелену глаз Дазая в ходе разговора, ни капли презрения не замечает Чуя в его словах. Хотя оно ожидаемо, для него уже готова прочная броня. Потому что за свою слабость сам себя Накахара презирает уже очень давно.       Когда солнце уже твёрдо решает скрыться за горизонтом и одаривает Йокогаму последними тёплыми лучами, в дверь Чуи стучится тот, кого хозяин квартиры ожидает увидеть меньше всего, — Дазай Осаму.       — Ты чего здесь забыл? — внимательно оглядывая коридор, спрашивает Накахара.       — Да так… — отмахивается Дазай. — Тебя пришёл проведать.       Чуя чуть не давится воздухом от изумления.       — Чего? С каких это пор мы в гости друг к другу ходим? Эй! — восклицает Накахара, когда прямо мимо него Осаму просачивается в квартиру.       — Я не приглашал тебя вообще-то! — возмущенно продолжает рыжеволосый, следуя за Дазаем в собственную гостиную.       — Как удачно, — размещается в кресле Осаму, — что я и не спрашивал.       — Выметайся отсюда, — злобно цедит сквозь зубы Чуя, по привычке хватаясь за пистолет, хотя прекрасно знает, что против Дазая — это ничто.       — Или что, в полицию позвонишь? — ехидно отвечает Осаму.       Накахара не выдерживает, и в итоге страдает ближайшая стенка вместе с его собственным кулаком. Дазай в ответ на это только снисходительно фыркает и тянется за недочитанной книгой, всё ещё лежащей на журнальном столике со вчерашнего дня.       — Отлично, — зло цедит Накахара, скрещивая руки.       Чуя думает, что Осаму позволяет себе слишком много, но даже если они подерутся, это ни к чему не приведёт. У Дазая будет преимущество за счёт его способности и тактических навыков, у него самого — за счёт упорства. В итоге они оба выбьются из сил, заодно, возможно, разгромив пару кварталов да и только.       Поэтому всё, что Чуя делает, — ложится спать. Это самая эффективная по отношению к его напарнику тактика — полностью игнорировать сам факт его существования. Что может послужить для таких целей лучше, чем сон?       Сегодня Накахаре везёт, и ему удаётся избегать своего ежедневного кошмара вплоть до самого утра. Ближе к четырём часам чёрная кровь вновь заполняет его вены, а вместе с ними и всё сознание. Чуя вновь слышит, как она течёт внутри него, как неровно бьётся его сердце под влиянием гнили.       Мимолётным удивлением становится то, что сегодня сон отпускает его гораздо раньше, чем это бывает обычно, по каким-то причинам сжалившись. Происходит это, вопреки обыкновению, почти безболезненно: вот уже и не болят сгнившие органы, жгучая боль, исходящая от каждой клетки его тела, немного притупляется, глаза заполняет белёсая пелена. Нет, он по-прежнему умирает, а кошмар ничуть не лучше, чем раньше, но ему словно даровали передышку. И это не может не настораживать.       Как и в прошлый раз, первым образом, маячащим где-то в уголке глаз, становится вездесущий Дазай. Светлое в целом пятно с венчающим его чёрным куполом тёмно-каштановых волос неожиданно становится точкой концентрации, позволяющей Чуе держаться чуть дальше от обычной агонии.       Пока Накахара привычно пытается дотянуться до кинжала, покоящегося под подушкой, Дазай всего лишь наблюдает. Но Чую это не нервирует. Пожалуй, это первый раз, когда от присутствия Осаму становится легче.       С первой же каплей красной крови кошмар отступает в своё убежище в ожидании следующей ночи. Перед тем, как снова впасть в беспамятство, Накахара чётко слышит один-единственный звук: хлопок входной двери.

───── ◉ ─────

      На следующий день всё повторяется, и не только на следующий. Дазай приходит без приглашения, в то время как Чуя тщетно протестует. Уходит Осаму не раньше, чем убеждается в том, что всё кончено, но никогда не позже рассвета. Чёрная кровь сдаёт свои позиции с каждым разом всё быстрее, Накахаре всё привычнее засыпать в присутствии напарника.       Чуя не знает, что задумал Дазай, не знает, в какую грязную игру старается его втянуть этот человек, знает только, что не хочет играть по его правилам. Где-то в сердце тем временем возникает уверенность — уже поздно.       Спустя месяц Чуя ловит себя на мысли о том, что ждёт прихода Осаму. В эту секунду он знает в точности, что именно должен чувствовать — отвращение и недоумение, а ещё, возможно, злость. Но не чувствует ни одного, ни другого, ни третьего, а перспектива остаться хоть на ночь без молчаливой поддержки Дазая кажется по меньшей мере нежелательной.       Странными кажутся две вещи: во-первых, причины, побудившие Дазая на подобный ход, а во-вторых, отношение его самого ко всему происходящему. И если первое ещё хоть как-то поддаётся объяснению, то второе целиком и полностью представляется абсурдом. Как ни крути, целенаправленно чувствовать хоть что-то негативное по отношению к Дазаю больше не выходит. И вот это пугает по-настоящему.       Чуя с ужасом понимает, что пропустил тот момент, когда ему стало плевать на такие раздражающие ранее колкие замечания Осаму по поводу его роста, одежды и тому подобного; когда присутствие его напарника где-то рядом стало нормой, и Накахара сам невольно стал искать этого общества; когда колкие, острые как гвозди карие глаза стали притягивать чуть ближе, чем обычно, а бинты на тонких, исполосованных шрамами руках — по-настоящему манить. Чуя с ужасом понимает, что пропустил тот момент, когда его угораздило влюбиться в самого неподходящего для этого человека — Дазая Осаму.       И когда в очередной раз раздаётся вечерний звонок в дверь, Чуя не хочет открывать, но твёрдо знает, что бежать он не собирается. В этот раз всё проходит без ненужных диалогов, Чуя распахивает дверь и сам отходит в сторону, сверля взглядом вошедшего. В тот момент, когда Осаму по своему обыкновению устраивается в кресле, Накахара уже стоит рядом. Он крепко и грубо сжимает подбородок Дазая одной рукой, тем самым заставляя Осаму глядеть прямо на него. Его до чёртиков тянет спросить: «Почему?», не добавляя в этот вопрос ничего лишнего. Ведь всё, кроме этого слова, сейчас лишнее, неправильное и бесполезное. Всё остальное выдаёт в нём того человека, каким бы он по доброй воле никогда не стал, — влюбленного, глупого и слабого.       Вот только как бы Чуя ни силился произнести эти несколько звуков, ничего не выходит. Сначала это немного похоже на онемение, а потом он понимает, что это страх узнать ответ. И в этот момент Накахаре хочется вонзить в себя ножик, лишь бы не быть здесь, потому что он себя презирает.       Синие глаза смотрят прямо в глубь карих. Чуя стоит в позе победителя, того, кто контролирует ситуацию, и ему до сих пор кажется, что он её контролирует. Но когда Дазай подаётся вперёд, всего лишь на каких-то жалких два сантиметра, Накахара понимает, что это не так и больше никогда так не будет. Чуя ненавидит себя не за то, что проиграл. За это тоже, но гораздо больше за то, что он больше и не хочет получить победу.       — Поспи, Чуя, — шепотом произносит Дазай. Голос звучит искренне, а на донышке глаз, даже не скрываясь, процветает самодовольство. Чуя проигрывает, не начинав играть.       — Катись в ад, Дазай, — шипит Накахара, отдёргивая руку, словно вот-вот получит ожог.       Осаму только усмехается в ответ на это высказывание.       В этот раз кровь обретает чёрный цвет стоит только Чуе закрыть глаза. Всё по-прежнему, и в этом нет ничего удивительного. Накахара вновь гниёт каждой клеткой своего никчёмного тела, вновь до безобразия медленно умирает и вновь по «воскрешении» замечает по близости Дазая.       Лезвие удаётся нащупать почти сразу же, но когда под рукой уже явственно ощущается рукоятка кинжала, запястье мягко перехватывают. Прямо перед глазами маячит чёрное пятно — голова Дазая. На фоне агонии с трудом удаётся почувствовать удивление.       Накахара почти не видит, словно полуслепой человек, потерявший очки, но зато очень остро ощущает прикосновения. Сначала только тёплое размеренное дыхание касается покрытой потом кожи, но даже оно сводит с ума. И когда его целуют прямо в губы, Чуя забывает обо всём. О том, что должен чувствовать смертельный ужас, о том, что ему всё ещё должно быть нестерпимо больно, даже о том, что в руках у него остро заточенный кинжал.       Его руки касается другая рука, ласково поглаживая следы предыдущих порезов, собственные ноги сплетаются с чужими в странный узел. По телу проходит нечто вроде электрического разряда, который не хуже медицинских препаратов парализует Чую: не только его тело, но и ум.       Чужой тёплый язык, не спеша, собирает круглые капельки пота вокруг неподвижных губ, обводит контур дёсен, проникает в щель между зубами. Лезвие выскальзывает из задеревеневших пальцев Накахары, со звоном падая на пол.       Он отшатывается, вернее сказать, отползает назад только тогда, когда понимает, что же на самом деле происходит. Свалившись с кровати, Чуя не останавливается, пока не врезается в ближайшую стену спиной. Что-то странное взамен ужаса, от которого на самом деле не осталось и следа, разливается в груди, будто прямо в грудной клетке какой-то идиот разбил драгоценную бутылку, и всё содержимое выплеснулось внутрь неконтролируемым потоком. Сейчас отличить кровать от окна представляется Чуе почти невыполнимой задачей, но он кое-как хрипит в пустоту:       — Какого чёрта?!       — Просто подумал, — доносится до него прямо сверху, — что тебе, возможно, надоело пускать себе кровь.       Сердце стучит в бешеном ритме, словно заведённое. Вдобавок к так и неидентифицированному чувству добавляется то, что Накахара не спутает никогда и не с чем, — его боевая подружка ярость. Как только контуры окружающего мира становятся более-менее чёткими, воздух циркулирует с вполне допустимой проходимостью, Чуя упрямо вскакивает на ноги. Сделав пару шагов, он беспомощно падает прямо на Дазая, приставив нащупанное на полу лезвие к его горлу.       — Я убью тебя прямо сейчас!.. — озлобленно шипит Накахара, тщетно пытаясь различить выражение лица Дазая, которое всё ещё покрывает белёсая дымка.       Он чувствует достаточно тонкую шею под своими пальцами, кадык, проблески щетины под своими пальцами, и ему не нужно видеть противника, чтобы знать с какой силой необходимо вдавить кинжал в мягкую кожу, отнюдь.       — Да ну? — его полузакрытых век касается легчайший поток воздуха, созданный шепотом Осаму. — Убьёшь?       Эти слова действуют будто давно забытое человечеством заклинание, потому что Чуя больше не может пошевелить рукой, но взамен снова обретает чёткое зрение. Как и всегда, в широко распахнутых глазах его напарника победно сверкают огоньки.       Лезвие снова выскальзывает из рук Чуи, проделывая на коже Дазая едва заметную кровавую полоску. Несколько красных капель выступает на бледной коже парой сантиметров выше кадыка.       Накахара тяжело дышит, разгибает спину, оказываясь в том самом положении: он возвышается над Дазаем, буквально сидя на его бёдрах, пока тот лежит в ожидании дальнейших действий Чуи. Накахаре дано разрешение сделать что угодно, а если бы и не было дано, он всё ещё может взять это силой, вот только оба знают — он сделает то, что хочет от него Осаму. Потому что, несмотря на свою побеждённую позу, Дазай снова победил.       Чуя больше не в силах заглянуть в наглые глаза напарника, лучащиеся самодовольством, он гипнотизирует тонкий красный порез. Накахара нагибается медленно, словно человек, которому вот-вот отрубят голову. Пока Дазай внимательно следит взглядом за его губами, Чуя припадает к крошечной ранке, слизывает с её поверхности миниатюрные красные капли крови. Он скорее чувствует, чем видит, как на губах Осаму расцветает улыбка, и с ужасом понимает, что на его собственных против воли возникает точно такая же.       — Не бойся, — снова раздаётся шёпот, — моя кровь куда чернее твоей.       На секунду Накахара отрывается от пореза, чтобы с удивлением взглянуть прямо в глаза Дазаю, наполненные уже не столько удовлетворением от победы, сколько чем-то подозрительно смахивающим на смесь сочувствия и нежности.       Накахара осознаёт, что где-то глубоко внутри он на самом деле готов умирать в своём гадком и противном ему сне ежедневно, лишь бы будили его так, как сегодня, лишь бы по пробуждении давали увидеть лицо Дазая.       Теперь, отчаянно припадая к губам Осаму, Чуя точно знает, что за инструмент использовал Дазай для победы, знает, что за сладкая жидкость разлилась внутри него минутой ранее, — его собственное неудержимое желание вкупе с глупой и, теперь абсолютно очевидно, безнадёжной влюблённостью.

───── ◉ ─────

      К рассвету единственными звуками, наполнявшими комнату, остались два размеренных дыхания и шуршание простыни с одеялом. Тишина заполняла каждый из углов квартиры, тишина царила в тщательно скрываемых улыбках, коротких, будто бы случайно брошенных взглядах и точно таких же прикосновениях. Когда солнце наконец поднялось достаточно высоко, чтобы забросить свои лучи сквозь занавески, словно крючки с наживками, раздался тихий голос:       — Знаешь, в следующий раз я могу опять использовать нож.       — Только попробуй, — раздалось из-под одеяла.