Go away!

Намджун сидел ровно, прямо, с чуть заметной искоркой самодовольства и гордости в глазах. Вечер субботы, недешевый ресторан, маленькие секреты и большие шишки. Толстосумые снобы и скупердяи едва ли обращали на него свое драгоценное, никому не нужное внимание. Молча и презрительно лакали вино по сто баксов за бокал, закусывали белужьей икрой и медленно пережёвывали стейки, - медиум, с подтеками прозрачной крови на белоснежной тарелке. Намджуну было все равно. Он продолжал равнодушно читать свои стихи – громко и с расстановкой, жалуясь на несправедливость и социальное неравенство, критикуя власть и людей с гнильцой, который управляли страной. Ресторан с литературным замахом, претензией на закос под начало двадцатого века, когда людей окрыляли рифмы, строчки и слова, на самом деле, был местом, в которое народ ходил, чтобы потом похвастаться. «Я сегодня слушал современную поэзию и так проникся!». Сути же никто не улавливал. Намджун был для них белым шумом на фоне, высоким, симпатичным парнишкой и элементом декора. Никто даже и не заметил, когда он начал откровенно глумиться и зачитывать слова из песен чего-то такого больного и родного вроде Depeche mode. Лишь единицы задумчиво щурились, пытаясь вспомнить, почему строчка «let me see you stripped» кажется такой до жути знакомой. Намджун устал искать откровение и честность. Пока хорошо платили, он продавался. Это только поначалу все выглядело таким чудесным и прекрасным. «Я изменю мир своей лирикой, ко мне прислушаются!». Но восемнадцатилетний Намджун закончился, а двадцатилетний уже вообще ни во что не верил. Подростков с золотыми картами мало интересовали проблемы стран третьего мира или сексизма. Они обнимались с себе подобными, мысленно подсчитывали нули на чужом балансе и улыбались фальшиво и мерзко, процеживая между зубами «Шеваль Блан» девяносто седьмого года, потому что полтора миллиона вон за бутылку для них ничто. А для Намджуна это зарплата за два месяца и способ хоть как-то тянуть учебу и жилье. Взамен спокойствия пришло еще и равнодушие. Косячок перед работой, и вуа-ля, можно забить на толстозадых уродов, которые считали себя «властителями мира». Намджун, в некотором смысле, прогнулся, смялся и совсем немного потух. Деньги всегда творили чудеса, глуша и убивая творчество, мысль, любовь и страсть. Все нематериальное и самое прекрасное. Краски отключили, даже при ярком освещении, и как-то плевать хотелось. Лирика в никуда, в помойку чужих мозгов – не самое худшее, что могло произойти. Хуже будет после. *** Намджун читал под аккомпанемент замиксованной классики, улыбка не сползала с лица, потому что, вааау, а Тэхенова трава и правда отличная. Но дышать уже было тяжелее, кислорода катастрофически не хватало, а Он, судя по взгляду, потешался, прикрывая рот салфеткой. Он знал, что платит, и что Намджун под ним переломится надвое буквально через полчаса за лишние пятьсот тысяч. - And If you wreck me I will have no regrets, because you pay… Намджун отчаянно хотел прикусить себе язык. Из-за тумана в башке заученные слова стерлись и исчезли. На их место пришла импровизация – плохая и посредственная, но зато удивительно честная. И его единственный слушатель, к сожалению, был хорош в английском, может, даже лучше, чем сам Намджун. - Listen, I am not a whore, but your offer was too damn good… - Of course, - читается в ответ по чужим губам. Перестукивание вилок – все, что можно было услышать сквозь шум в ушах. Намджун провел рукой по животу сквозь свободную черную рубашку и на долю секунду почти умер от стыда. Вещица ужасно пережимала ребра и сдавливала внутренние органы. Читать становилось все тяжелее. Рука через каждую строфу тянулась к бутылке с водой, воротничок пришлось расстегнуть и отвести от шеи. Чужой взгляд стал тяжелее и настойчивее, он теперь был ощутим почти физически. Намджуна дернуло от мысли об этих руках, довольно некрасивых если сравнивать с идеально вылизанным лицом. Уже скоро он утонет в них и собственном стыде. Но зато сможет, наконец, погасить учебный кредит, взятый родителями на его первый год в институте. - Tell me, why? I had pride but you ruined it. Is it my fault? Ответа, конечно, не последовало, но мягкая улыбка сказала больше, чем все в мире слова, которые, как оказалось, не имеют достаточной силы, чтобы менять и переубеждать. Намджун сделал еще глоток, облизнул сухие губы, - да как в этом вообще дышать?! – медленно встал со стула и поклонился, завершая свое небольшое и абсолютно бесполезное, бессмысленное выступление. Ему похлопали достойно, но сухо, без особого восторга. Кто-то даже поленился положить вилку обратно на стол. Забрав в гардеробе пальто и сменную обувь, Намджун получил еще и издевательски романтичную записку в подарок. «Интерконтиненталь, Каннам, 23:00, номер 325. Надеюсь, ты сделал то, о чем я попросил на прошлой неделе. Жду, С.» Внутри все разрушилось и осыпалось – мелко и звонко. Намджун закурил перед отелем – потом времени и желания не будет точно, осмотрел его ослепительную пятизвездочность со стеклянными панелями и вышколенным персоналом, и неохотно поднялся на третий этаж. К подобным номерам-комнатам привыкнуть было довольно просто. Они все безликие, бездушные и одинаковые. Вино на столе, улыбающийся стафф на первом этаже, нельзя курить, но трахайтесь на здоровье. Окна казались чересчур большими, Намджун чувствовал себя голым и беззащитным перед этими незашторенными громадинами. Сеул за ними жил своей жизнью, уже более активной, чем днем. Шныряющие машины, смазанные огоньки фар и уличных фонарей, люди-муравьи – маленькие и ничтожные в своей одинаковости и серости, мусор в ногах монстра-мегаполиса. Сокджин зашел ровно в одиннадцать. Он ненавидел опоздания, был пунктуален до тошноты и ломоты в костяшках пальцев, которыми хотелось заехать по очаровательному, но сделанному носику. - Я в душ, а ты покажи, как подготовился на сегодня. И улыбнулся. Твареныш. Между ними лежали всего каких-то два года разницы… И глубокая социальная пропасть. Для Сокджина он был никем, мусором, возможно, даже не самым лучшим времяпрепровождением, но зато очень покорным. К намджунову же сожалению. Он ненавидел собственную слабость, но, однако, планомерно наступал на горло гордости. Студийное оборудование стоило денег, которых у него даже после института не водилось бы еще пару лет. И сейчас, когда мечта была почти в руках, давать задний ход было бы весьма глупой идеей. Намджун медленно расстегнул рубашку и коротко вздохнул, осматривая в зеркале свой затянутый в элегантный корсет торс, сузивший его талию на пару размеров, но зрительно увеличивший и без того широкие плечи. Туго завязанные спереди черные ленточки были пока еще заправлены в штаны. Под пальцами корсет ощущался жестким и каким-то твердым, даже несмотря на гнущиеся, эластичные косточки. Тонкое кружево по краям добавляло ему эротизма и перчинки, и Намджун решил, что, может, все не так уж плохо. Он быстро снял брюки, перекидывая их через спинку стула и несколько раз повернулся, оценивая предложенный Сокджином образ, так сильно ударивший по мужественности и самоуважению. Желание сбежать стало еще назойливее. Сокджин почти всегда предпочитал позицию боттома, что, однако, пытался тщательно скрыть от окружающих за маской непробиваемого натурала. По настойчивому совету родителей, конечно. Именно поэтому Намджуна все более или менее устраивало в их потребительских отношениях. До сегодняшнего дня. Но Сокджин предложил резонную цену взамен. Отказаться от пяти сотни баксов было выше намджуновых сил. …И казалось, что луна – свидетель его позора. Неминуемого и скорого. Но и зашторить подсвеченное звездами небо руки не поднимались. Оно почти одухотворяло и дарило неощутимый мир со стыдом и зловонными потрохами. Убитыми чувствами и надеждами. Сокджин вышел из душа неслышно. Одетый в мягкий, махровый халат он выглядел настолько родным и обманчиво домашним, что у Намджуна защемило в груди. Будь он таким же богатым - все могло сложиться иначе. Но иначе уже не будет никогда. По-крайней мере, не в это время, не в этом отеле. Намджун аккуратно спустил со своих плеч рабочую рубашку и скинул ее на пол. Все равно потом стирать. Сокджин одобрительно кивнул и провел ладонью по плотной корсетной ткани, наслаждаясь и почти мурлыкая. - Знаешь, родители уже выбрали мне невесту. Хочу начать привыкать к женским штучками. Так что зови меня сегодня «оппа». Намджун уставился на него, недоверчиво и зло. Шлепнул чужую ладонь. - Ни. За. Что. Я и хёном-то называть тебя не очень хочу. - А тебе никто и не позволял. - Нет. Это мой окончательный ответ. Намджун нагнулся за рубашкой с четким намерением свалить отсюда подальше, но: - Если согласишься, Мин Юнги возьмет тебя на свой лейбл. Он мой друг еще со школы. Нокаут. Мин Юнги был исполнительным продюсером крупнейшего хип-хоп лейбла во всей Южной Корее, а, может, и целой Азии. Намджун вцепился в ткань рубашки, сидя перед Сокджином на коленях. После сегодняшнего, он себя уже точно никогда не простит. - Х… Хорошо. Оппа. Желание вырвать себе язык давило и раскатывало тряпкой по полу. Наверное, вот так и умирают люди изнутри. Гниют и портятся ради собственной мечты, которая в будущем уже, может, и не будет казаться такой яркой и ослепительной. - О, какая послушная девочка. Рука Сокджина вполне однозначно легла на выбритый затылок Намджуна, надавливая. - Ты так хорошо выглядишь в этом корсете. Как настоящая леди. Глотая обиду и мертвое чувство собственного достоинства, Намджун расстегнул чужие штаны. Не то, чтобы он никогда никому не отсасывал. Просто в корсете дышать было практически невозможно, а член Сокджина плотно упирался в мягкую стенку горла. Блевануть на дорогущие «Армани» уже не казалось таким уж бредом. Намджун жмурился, помогал себе рукой. Обсасывал чувствительную, влажную головку, причмокивая губами. Ладонь Сокджина мягко и плоско лежала на коротко-стриженных волосах, сам он почти не издавал никаких звуков. Только дышал чуть тяжелее и глубже, чем обычно, облизывая полные губы. - А теперь десерт. Сокджин потянул Намджуна за волосы вверх, не забывая скромно пробежаться пальцами по дорогущему корсету, который совсем не выглядел инородно на крепко-сбитом, мужском теле. Черный цвет красиво и ненавязчиво оттенял бронзовую кожу и делал узкие, подкачанные бедра немного шире и округлее. - Ложись на живот. Намджуну почти физически больно подчиняться, но в голове билось настойчивое «Мин Юнги», заставляющее наивно думать, что все это – не напрасно. - Конечно, оппа. Как скажешь. Намджун послушно встал на четвереньки, упиваясь ненавистью к самому себе. Сокджин с какой-то ненормальной любовью огладил чертову шмотку на боках, не дающую нормально вздохнуть, и поцеловал крепкую, мускулистую спину чуть выше пошлого кружева. - Красивая, моя-я-я. Поцелуи обжигались болью и унижением и одновременно были невыносимо нежными. - Мы всегда-всегда будем вместе. Я заработаю еще больше денег, куплю нам огромный дом. Хочешь в Инчоне, на берегу океана? Или на море в Пусане? Ты родишь мне прекрасных детишек и станешь идеальной женой. Все это опасно попахивало какой-то шизофренией. Намджун с омерзением осматривал сокджиново лицо через плечо, но увидел в нем только боль и пустоту. Это был просто такой же несчастный человек, как и он сам. Прогибающийся под обстоятельства и свою же семью. На одну бесконечно долгую секунду его даже захотелось немного пожалеть. Может, даже обнять и поговорить. А позже – разойтись мирно и окончательно. Но Сокджин вдавил спину Намджуна в матрас. Руки его тряслись и подрагивали нервно. - Ну почему же ты не девушка, а?! Все было бы намного проще. И этот корсет… Ты в нем еще лучше! Бесишь! Я ненавижу тебя! Сокджин плакал. Громко, зло. Трепал шнуровки на корсете, касаясь губами тесемок и косточек. - Ненавижу! Лучше бы Намджуну брызнули в лицо кислотой. Такой боли он не испытывал уже очень давно. Сокджин трахал (нет-нет, ебал) его почти на сухую, сильнее затягивая шнуровку. - Зачем я вообще тебя встретил? Намджун готов был поклясться, что слышал хруст собственных ребер под давлением корсета. - Придурок, я дышать в этом дерьме не могу, отпусти! Но Сокджин словно ослеп и оглох. Он размеренно грубо втрахивал Намджуна в чистые, отглаженные простыни и плакал-плакал-плакал. - Прекрати! Если не хочешь тут труп оставить после себя. Оппа, блядь, нашелся! Сопли подотри! Ты – гей, и никакие родители не исправят подобное, понял? Намджун орал и выдыхался. Но это все пора было останавливать. Сокджин замер ненадолго. - А теперь отъебись! Намджун, воспользовавшись моментом, пнул Сокджина ногой куда-то в бедро. Тот взвыл от боли, хватаясь за ушибленное место. - Желаю, чтобы твоя будущая жена поскорее узнала о том, что ты педик. И пусть Мин Юнги подавится своим лейблом. Намджун хлопнул дверью оглушительно и теперь уже точно напоследок. Навсегда.