О Captain!

      Мистер Спок никогда не опаздывает на дежурства. В крови у него пунктуальность, выбитая буквально на стенках черепа, впитанная если не с земным молоком матери, то с вулканскими увещеваниями отца. Мистер Спок появляется на мостике тогда, когда электронное табло показывает ровно 09:14. Он вышагивает из турболифта — две секунды, минует суетливость удаления из командного отсека третьей смены — пятнадцать секунд, здоровается с присутствующими на мостике — семь секунд, подходит к своей консоли и принимает смену у заменяющего его офицера по науке. Когда табло мигает, и четвёрка меняется на полумерное «пять», мистер Спок заступает на свой пост. День преимущественно состоит из считывния, анализа и отсеивания данных, которые поступают со всех сенсоров «Энтерпрайз». Большинство из них регистрирует космический мусор в радиусе половины светового года. Это позволяет мистеру Сулу успешно прокладывать курс. Меньший процент идёт на идентификацию космической радиации. Иногда Энтерпрайз удаётся наткнуться на следы звёздной колыбели, чей путь проходил здесь, возможно, всего сотню земных лет назад. Это не рутина. Спок заинтересован в своей работе. Его работа — его жизнь, состоящая из любопытства. Реальность вокруг составлена из невероятно сложных предметов и механизмов. Во время медитаций коммандер думает о молекулярной структуре известных ему предметов. Он ищет гармонию в своей вулканской половине, представляя, что реплицированная чашка только что была составлена из тысяч правильных атомных систем, которые сохраняют свою стабильность благодаря находящемуся в них равновесию. Он думает о том, как каждый член экипажа, тоже составленный из уравновешенных молекулярных сетей, в кафетерии поглощает необходимые для функционирования их тел калории. Как полезные вещества абсорбируются их организмами. Как они работают, продолжают жить на бесконечно маленькой точке в пространстве вселенной — на Энтерпрайз.        Иногда во время медитаций Спок думает о Джиме. Эти мысли почему-то вторгаются в его открытое для восприятия собственной гармонии сознание. Хотя первый помощник не думает о нём, как о сложной системе молекул. Он думает о нём как о системе опыта и мировоззренческих взглядов. Как о комбинации генов, доставшихся ему от матери, отца, десяти предыдущих колен его многочисленных человеческих предков; он думает о светлой макушке капитана, о взгляде его глаз, о том, что его волосы, наверное, мягкие на ощупь. И тогда медитацию приходится прервать. Контроль потерян, в этих мыслях нет никакой гармонии со своей сущностью и происходящим в строго очерченном пространстве логики и гармонии, которая диктует относиться к предметам исходя из их объективных характеристик. В мыслях же Спока есть только отрицание, желание прикоснуться или заговорить без причины; в сознание одновременно вторгаются назидательный голос отца, призывающего абсорбировать и анализировать, а не реагировать и исторгать; в подкорку стучится насмешливый взгляд доктора Маккоя, впервые увидевшего вырвавшуюся наружу радость первого офицера после окончания Кунут-калифи; в плечи упирается неподъемный на первый взгляд устав Звёздного флота, значительно ограничивающий и без того небольшой выбор. В этих вещах нет гармонии, когда они все одновременно в его голове. Разрывают, раскалывают надвое. Ссорят две стороны одной натуры, которые не могут найти друг в друге равновесия.       Мистер Спок никогда не опаздывает на дежурства, но сегодня медитация длится на две минуты дольше, в третьем отсеке задерживается турболифт и лейтенант Павлов выливает на старшего помощника свой кофе, когда вулканец уже ступает на мостик.  — Эй, я думал, такие как ты не опаздывают, — Чехов, крутящийся на своём стуле, обращается ко входящему.  — Слушай, красная угроза, ты бы уже помолчал, — Раздраженная с самого утра объемом своей работы Ниота запускает в спортивного журналиста скоросшивателем. — Сам сегодня в первый раз за два года вовремя пришёл.  — У меня только имя русское. А в душе я американец больше, между прочим, чем вы тут все, — страшно оскорбляется Паша и, цокая языком, начинает долгий рассказ о своей бабушке, которая сразу после начала красного террора из Петербурга прыгнула в первое попавшееся судно, отстающее от берегов Невы. В издательстве все слышали эту историю тысячу раз. Ухура закатывает глаза и возвращается к письмам своей кулинарной колонки и непостоянной рубрики "Правильные ответы на неправильные вопросы". Здесь она работает и секретарём, и журналистом. Отвечает на звонки, следит за расписанием, поддерживает связь редакции с расположившейся на первом этаже типографией, которую здесь не в шутку называют машинным отсеком, и разбирает корреспонденцию. Большинство писем, которые она разбирает, приходит от домохозяек, детей и подростков, просящих помощи в вопросах сердечных дел. Она складывает их в четыре разные стопки. Иногда в редактуру по ошибке приносят и счета. Некоторые из них даже приходится оплачивать.  — Джеймс уже час как у себя, — говорит Ниота, когда бесконечный рассказ о бабушке, наконец, прерывается, — Просил зайти.  Леонард перебрасывает через руку шарф тёмно-синего цвета с двумя волнистыми золотыми полосами, расстёгивает пальто, на вороте которого стремительно тает снег, и кивком благодарит Ухуру. Прежде чем войти в кабинет Кирка, он стучится, но это — чистая формальность, необходимая дистанция, их негласный устав. Уже два года как у них друг для друга и без стука открыты все двери.  — Ты хотел поговорить?       И ещё за мгновение до того, как дверь открывается, даже до того, как раздаётся этот размеренный троекратный стук сухих костяшек о сухое дерево, Джим уже знает, кто за ней — слишком хорошо он успел изучить Леонарда за два года их знакомства, выучить его, как любимую настольную книгу, досконально и прочно.  — Спок! — против воли вырывается у него, словно он видел Спока не вчера вечером, здесь же, в редакции, а сотни лет назад — или вперед — в тысяче световых лет отсюда. С губ его срывается фамилия, об имени он вновь вспоминает лишь секундой позже. Фамилия идет Споку куда больше его имени, думает Кирк, к тому же, он никогда его не исправляет, поэтому какого черта.        Джим поднимается на ноги и приветствует его улыбкой и теплым рукопожатием. Ладонь его при этом задерживается на ладони Спока всего на считанные секунды дольше положенного.        Вместо «Я соскучился» он говорит:  — Рад тебя видеть. Встал не с той ноги?        Он окидывает Спока смешливым взглядом и жестом приглашает его сесть. Болтая о том, как внезапно на Нью-Йорк обрушился снег и как он сам едва не застрял в пробке по дороге в редакцию, Джим вытаскивает из верхней полки стола небольшую стопку писем — каждое из них уже открыто, прочитано и отобрано им лично специально для этого разговора со Споком. Он не считает это лишней работой. Он считает это приятным отвлечением от нее.  — В редакцию «Энтерпрайз» поступает все больше писем от читателей по поводу твоей колонки. Не без несправедливо критичных, не буду скрывать, — начинает Джим и, уклончиво дернув плечом, намеренно легко обходит продолжение этой темы стороной. Он вытягивает из низа стопки два письма и убирает их обратно в стол. — Но подавляющее большинство отзывов — восемьдесят шесть процентов от общего количества — положительные.       Джим лукавит — число он выдумывает на ходу. Он не знает. Он не считал. Ему, пожалуй, должно быть стыдно за то, что он сознательно искажает факты. Однако каждый раз он глядит на Спока — величайшего перфекциониста и любителя точных чисел, с которым он когда-либо был знаком — и не чувствует себя виноватым, ибо тот миг, когда Спок слышит о процентах и вероятностях, и меж бровей его пролегает крохотная морщинка, словно он сам сейчас пересчитывает все у себя в голове, для Джима Кирка искупает все. И он не может не улыбаться в ответ.  — В частности, — продолжает он и берет в руки первое письмо из стопки; на конверте лишь одна марка и обратный нью-йоркский адрес, а бумага внутри — кипельно-белая, линованная, исписанная аккуратным мелким почерком. Джим пробегается по ней глазами и быстро выхватывает взглядом нужный абзац, на полях отмеченный им тонкой полосой желтого карандаша. — «Меня восхищает детализация и продуманность миров, которые создает мистер Спок. Планеты описаны столь тщательно и научно, что невольно задаешься вопросом, выдумка это, выдержка из энциклопедии или же настоящее воспоминание автора». Ну, я бы поставил на третий вариант, если бы знал тебя чуть хуже.        Джим качает головой и со смешком складывает письмо назад в конверт. И почти сразу же вытаскивает еще два. В одном из них, кроме письма, лежит очаровательный рисунок инопланетянина с острыми ушами и зеленоватым оттенком кожи. Внешне инопланетянин чем-то напоминает Кирку самого Спока, поэтому он усмехается.  — Кроме того, читатели просто обожают твоего старпома. Ну, в смысле, старпома из твоих рассказов. Они считают, что «он такой загадочный, в его душе наверняка таится нечто эмоциональное и хрупкое», — читает он выдранный кусок из первого письма, а затем обращается к второму: — А еще что он «истинный современный романтический герой! Он отражает дух времени, дух Америки, противостоит…» Ну, это ты уже сам дочитаешь, мысль забавная.        С улыбкой на губах Кирк качает головой и глядит на Спока, пока переходит к следующим письмам. По лицу его он пытается прочитать его реакцию, но пока что не может ее уловить.  — Но вот мысль, которая сквозит в этих письмах все чаще. «На фоне, несомненно, замечательных и очень живых космических миссий очень не хватает чего-то простого и земного, даже приземленного — обыкновенных человеческих отношений, дружбы, чувства общности в деле, которое они всей командой выполняют.» Или вот еще: «Что творится между старпомом и капитаном? Они дружат? Они недолюбливают друг друга? Старпом ведь не робот, он должен что-то чувствовать! Мне нужно больше подробностей!»        Это письмо, несмотря на резкий и плохо читаемый почерк, Джиму откровенно нравится. Оно эмоциональное, оно небезразличное, а еще внутрь вложен смешной рисунок с раздраженным доктором из рассказов Спока. Джим думает о том, что этот рисунок можно было бы даже опубликовать.  Наконец, он откладывает письма в сторону и поднимает на Спока взгляд.  — Это не намек и не указание, ты не подумай. Считай это внесением предложения с моей стороны. Твоих персонажей не помешало бы растормошить, столкнуть их лбами в рамках личной проблемы, запереть вместе или заставить спасти друг другу жизни. Вроде того. Чтобы и личностные качества с новой стороны раскрыть, и отношения с мертвой точки сдвинуть. Особенно старпома и капитана не мешало бы оживить. Ну, или старпома и доктора — они забавно собачатся.       Джим молчит, потом на его губах расцветает искренняя и чистая улыбка. — Что думаешь об этом?