Люблю, целую. Л.

В раскрытое окно влетал ветер, приносил с собой нежные яблоневые лепестки. Они падали на страницу раскрытой книги, слетали на пол, забиваясь во все углы. Яблонь было много, лепестков еще больше. Витар собирал их, складывал в папку с писчей бумагой, чтобы листы пропитывались этим запахом. А потом писал письма Лину. Писем тоже было много, обстоятельных, подробных, пахнущих яблоней, розами, хвоей, мандаринами. Лин слал в ответ короткие записки в несколько слов: «Люблю, целую. Л.» Витар плакал над ними ровно двадцать пять секунд, после чего накладывал на лицо чайную маску, на душу — пластырь из мысли, что, раз пишет, значит, все хорошо. И ехал на выступление, красивый, яркий, беспечный. Он пел. Если верить всем газетным рецензиям, этот голос мог заставить умирающего вскочить живым, больного — исцелиться, убитых горем — обрести надежду. Если просто послушать пение Витара, становилось ясно, что в чем-то газеты были правы. Здесь, на спокойной мирной Айле, где цвели яблони, было трудно представить, что такое война. Но задела она почти всех, многие сыновья, мужья, братья и отцы ушли отсюда к звездным границам, куда не доходила никакая связь, кроме бумажных писем, пересылаемых по кое-как налаженному каналу. Связь далась нелегко. Тратить драгоценные энергоресурсы на переправку писем? Зачем? Витар в отчаянии пошел на последний шаг, о котором не мог и подумать раньше — он попросил помощи у двоюродного брата, верней, закатил постыднейшую истерику. К несчастью для командования, двоюродного брата, примчавшегося быстрее ветра, звали Ингмар Ладовски. Канал связи организовали больше в порядке самообороны от настырного репортера, никак не желавшего отлипать. Взамен Витар записал для Ингмара диск с колыбельными. И кузены расстались, довольные и счастливые. — Лин. Я так скучаю, — пробормотал Витар, глядя в небо. Ответа не воспоследовало, разумеется. Витар вздохнул и стал собираться на выступление. Благотворительный концерт. Он давал их часто, деньги мало интересовали Витара. Их с Лином дом был обустроен, на еду хватало, к предметам роскоши серафим был равнодушен. Коммуникатор залился трелью. Вызывал агент. — Да? — Витар одевался. — Ты далеко? — Через двадцать минут буду. Я еще дома. В ответ понеслись вопли паники. Витар привычно замурлыкал какую-то песенку, Стайн успокоился. — Точно успеваешь? — Точно успеваю. Стайн, лишившийся из-за войны разом двух братьев, отца и племянника, был голым комком раздерганных нервов. Витар его не винил. Стайн делал все, что мог — налаживал, договаривался, бегал, орал и психовал. И не получал писем от своей семьи. Концерт был в парке, народ собирался заранее, зная, что Витар Ладовски может начать выступление на пять минут раньше заявленного времени, если примчится быстрей, чем нужно. — Извините, простите, я пройду? Сквозь толпу протискивался серафим с зеленым хохолком, стеснительно улыбался. Толпа расступилась, выпуская его к сцене. С другой стороны выскочил Стайн, сунул Витару гитару. — Ты опять? — пробормотал он. — Ну, я же не опоздал? — Твое счастье… Его слушали, ему подпевали, записывали голос Витара на коммуникаторы и диктофоны, у кого что при себе было. Серафим пел, забывая про все на свете, кроме желания поделиться с людьми своей надеждой. И вместе с ним пела вся Айла, словно стремилась дотянуться до дальних границ космоса. Поющий Витар не видел вокруг себя ничего. Даже того, что в тени высоких деревьев сидел на траве, вытянув ноги, мужчина в военной форме, грыз какую-то травинку, а солнце играло теплыми всполохами на золотом ободке кольца, точная копия которого красовалась на руке серафима.