Afterless

— Ты такая красивая… Разгладить складку на юбке. Смахнуть с подола невидимую пылинку. Поправить лиф. Обернуться, посмотреть, как сидит платье сзади. Коснуться шеи, раздумывая, не надеть ли новый золотой гарнитур… Что угодно, только бы не глаза в глаза.  — Спасибо. Карие смотрят прямо, пылко, с восхищением. Голубые прячутся, скрывая смятение и стыд. «Люблю», — твердят первые. «Я знаю», — виновато лепечут вторые. По правилам этикета, на признание в любви не отвечают благодарностью. А если это все, что ты чувствуешь…? Когда тебе почти тридцать, но вопросы только начинаются — страшно. Когда все давно сложилось, но нет ощущения ни хэппи, ни энда, лишь тоскливая бесконечность титров — пытка. Когда понимаешь вдруг, в чем причина, но слишком поздно и поделать с ней уже ничего не в силах, будто парализовало, — хочется взвыть. А надо молчать. Прикусить язык и красить истерзанные, запекшиеся губы красным, подобно преступнику затирая следы. Притворяться, мол, плачешь от радости, или волнения, или сентиментальности, или — на худой конец — низкого эстрогена. Тушь водостойкая, выдержит. Праздник сегодня, завтра и еще много-много дней подряд. Улыбки ярче бенгальских огней, конфетти в волосах, липкая сладость пролитого на пальцы шампанского, волны музыки из динамиков под черепную коробку — остервенелое веселье. С Новым годом. С Новым счастьем. Счастье Полины старое, потрепанное, и его ровно столько, чтобы сбросить туфли, взять бутылку Бордо и шоколадку, сесть на коврик в спальне и разрыдаться в голос. А платье не снимать только потому, что длинное и не-до-салфеток-сейчас. Вот-вот настанет тот самый энд, после которого нет никакого «после». Даже титров. Ничего. И от осознания надвигающейся катастрофы так жутко, что проще переждать конец света с закрытыми глазами. Или самой себя убить, заранее. Губы целуют ласково, щетина колется беспощадно — Гагарина ежится и от того, и от другого. Мысли мечутся, сталкиваются, путаются, рвутся в клочья. Когда здесь стало так мало места для двоих? Скорее, на улицу, где от мороза застыл сам воздух, но кожа полыхает, ей уже ничем не помочь. Холод ложится на голые плечи, и заливается в легкие, и… Не спасает от жжения ни внутри, ни снаружи. Скоро, совсем скоро все закончится. Может, тогда станет легче? Сардор уходит первым, а Полина тем временем тщетно рыщет взглядом по красной комнате.  — Родная, тебе нехорошо? Ты вся дрожишь…  — Все в порядке. Дай мне минуту, я переоденусь и поедем.  — Ты уверена, что хочешь на эту вечеринку?  — Конечно. Как никогда в жизни. Там та, которая все. Причина, следствие, бессонные ночи, искусанные — чтобы заглушить вой — подушки, голодный пожар в глотке, утратившие святость и безжалостно перерезанные узы. А после ее не станет. Нуки носится по залу неукротимым ураганом, сметающим всех на своем пути. За ней почти невозможно уследить: она здесь, разговаривает с наставниками, тут, неподалеку, у стола с напитками, там, в толпе танцующих, и совсем далеко, на сцене. Но у Гагариной получается — дурррацкая привычка. Раз-два-три — пей! Пей и не думай ни о чем, иначе сойдешь с ума. В бокале вино, а в сердце пустота, словно кто-то вычерпал все содержимое столовой ложкой и для верности поскреб ножиком по стенкам. «Григорий Викторович, потанцуйте со мной!», — отдается в ушах его ускоренным и потерявшим всякий ритм стуком. Они с ней так и остались по разные стороны ими же выстроенных баррикад. У шампанского какой-то странный привкус, отдает горечью сожаления. Напор воды в раковине очень мощный, струя рикошетит и бьет во все стороны, забрызгивая платье и зеркало. Ее плеск и прохлада успокаивают, хоть и ненадолго. Свет жесткий, флуоресцентный — лицо выглядит бледным, как у покойницы. Можно подумать, что перед глазами двоится, но у второго отражения черная футболка и собранные в небрежный хвост дреды. Во рту мгновенно пересыхает, а жар в груди просто не-вы-но-сим. Она сияет улыбкой и не говорит ни слова. Каждое движение видится резко, как в замедленной съемке. Футболка короткая, между ней и низкими джинсами — просвет, плоский живот с пирсингом и соблазнительный изгиб спины. В голове громко щелкает. Она близко, почти касается локтя Гагариной своим. Выключить воду. Выпрямиться. Мельком взглянуть в зеркало, снова поймав на себе чужой изучающий взгляд. Повернуться, чтобы уйти, но вместо двери — в сторону Нуки.  — Даша, я… Она ближе некуда. Выдыхает с силой, с яростью, словно высекает искру. Между ними. Не надо, ведь вспыхнет. Под лопатками — холодный кафель стены. Поцелуй стремительный, глубокий и рваный, со вкусом фатальности и какой-то безнадеги. И уже не разобрать, кто кого. Забудь и продолжай. Пожалуйста. В животе не бабочки — пожарище. Клоун на плече ухмыляется с дьявольской дерзостью. Нуки исчезает быстрее, чем Гагариной удается вдохнуть, оглядеться и вспомнить, что инициатором все-таки была она. А у той, второй, все просто: она любит веселиться и ходить по краю, тем более, вот он, конец, и нечего терять. У этого тоже не будет «после». Не может быть. Такой вот замкнутый круг. Пламя внутри на время стихает, но от страха подкашиваются ноги. Оставленная кем-то из них включенной, вода наполняет засорившиеся трубы и раковину и проливается через край. По полу разливается лужа. Ледяная волна лижет носки туфель, и Полина надеется, что тонкого слоя влаги хватит, чтобы утонуть.