На счастье

Фейерверки рвутся в ночном небе над маленьким загородным домиком — пёстрые, радостные, высокие. Кажется, они касаются низкого неба, и падающие искры превращаются в снежные хлопья. Салютом заведует Клинт, и сейчас его можно снимать для иллюстраций к книжке о технике безопасности, подписывая каждую фотографию словами «Никогда не делайте так». Он весел, уже не очень трезв, и Джеймс, провожая залпы взглядом, думает, кто же радуется громче — Купер, Лила или их извалявшийся в снегу папа. Наташа молчит. Она всё время смотрит в небо, счастливо улыбаясь в мягкий шарф и сжимая в руке телефон. Джеймс держит её за другую руку, грея тонкие пальцы. Он никогда не отмечал Новый Год так, как сегодня. Даже в Бруклине эта ночь была для него не больше, чем сменой дат в календаре. Это — первый настоящий новогодний праздник. Первый и самый лучший. И Джеймсу почему-то хочется назвать его семейным. — Клинт, ради всего святого, — Лора охает, вынося на крыльцо шампанское и бокалы. — Лучше доверь это Джеймсу. Тебе так руки оторвёт… — Я сам! Для меня это, по крайней мере, будет в новинку! Джеймс смеётся, сжимая и разжимая металлический кулак. Наташа переглядывается с ним, хихикая в шарф, и очередная вспышка отражается в её глазах счастливым зелёным блеском. — В полночь на Новый Год нужно загадывать желание, — вдруг говорит она Джеймсу. — Самое заветное. И в наступающем году оно непременно сбудется. У тебя ещё две минуты, чтобы его придумать. Бартон, как и Наташа, поглядывает на телефон, засовывает в сугроб дьявольски огромную коробку с салютом и наконец отходит на предписанное инструкцией расстояние. Забирает у Лоры бутылку шампанского. Она раздаёт бокалы, и Джеймс старается не сжать тонкое стекло слишком сильно. Он ещё не знает, что загадать, но почему-то уверен, что эта ночь — волшебная и особенная, и он рад ей не меньше, чем Купер и Лила, повисшие на родителях. Телефон Наташи разливается трелью бодрой новогодней песни одновременно с тем, как выстреливает первый фейерверк из установленной Клинтом батареи. Новый Год наступает. Новый Год — и новая жизнь, с белого и чистого, как падающий снег, листа. Джеймс теряется на секунду — от радостных криков Наташи и семейства Бартон, от грохота салюта над головой, от ощущения чего-то невероятно правильного и вместе с тем обычного. В чувство его приводит лихой свист Купера, сопровождающий взлёт нескольких ослепительных ракет разом, и Джеймс залпом выпивает своё шампанское, жмурясь и улыбаясь. Через полминуты Клинт фыркает и жалуется на колючие пузырьки; Лора дарит детям припрятанные под дворовой высокой ёлкой подарки; Наташа, стоя с пустым бокалом, снова поднимает глаза к небу, досматривая салют. Джеймс снова берёт её за руку. Смотрит на фейерверк, обычный покупной фейерверк, и он кажется ему прекраснее роскошных чудес пиротехники на День Независимости. — Что ты загадала? — Ничего, Джеймс. Теперь у меня есть всё, чего я хотела. А ты? Он медлит с ответом. Смотрит, как над заснеженным домом идёт золотой звездопад. Улыбается. И произносит очень тихо, очень спокойно, как будто давно думал над сказанным: — Наташа, а в Бруклине есть детские дома? Хрустальный бокал падает на расчищенную дорожку и раскалывается. Наташа прикрывает ладонью дрожащие губы — и вдруг всхлипывает. — Нет, Джеймс Барнс, — она неверяще мотает головой. — Нет. Даже не думай… Я тебя знаю. Я тебя слишком хорошо знаю. Ты…выберешь самого тощего бруклинского мальчишку и…и…и научишь его плохим вещам… — Именно так, — кивает Джеймс, обнимая Наташу. — Именно так. Буду иметь право. Как отец. Она прячет лицо на его груди и безудержно плачет. Битый хрусталь хрустит на дороге под берцем подскочившего обеспокоенного Клинта, но Бартон даже не успевает ничего спросить. — На счастье, — говорит ему Джеймс с улыбкой человека, у которого наконец-то всё в жизни получилось. Алый фейерверк взмывает в новогоднее полуночное небо и осыпается звёздами, растворяясь в мягких белых хлопьях.