Дорогой белых цветов

      Тугой серостью покрыто небо. Тяжелые капли дождя образуют плотную стену. Ветра нет. Алые листья кленов, столь же яркие, словно пламя факелов, зияли вдали размытыми силуэтами. Осень наступила очень рано.       Выйдя на террасу и убрав с лица волосы, Сакура посмотрела вниз. С такой высоты все кажется далекой пропастью, бездонной и глубокой, хотя на самом деле взгляд улавливает пожелтевшие шапки деревьев и уходящую темной змеей дорогу. Могла ли Сакура подумать, что однажды окажется в месте, подобном этому? Стены, потолки, даже опоры были обклеены тончайшими золотыми листами; искусная резьба покрыта черным и красным лаком; нарочитая лаконичность в деталях только больше подчеркивала величие – к этому невозможно привыкнуть тому, кто не был рожден в подобной роскоши. Сакура ощущала здесь себя чужой даже больше, чем в Горудо, хоть и не существовало места, которое она ненавидела бы сильнее, чем замок даймё Орочимару.       Дождь усилился. Теперь мало что было видно. Она про себя порадовалась силе стихии – возможно, сейчас окончательно смоется кровь с камней, и исчезнут до сих пор витающие в воздухе запахи пороха и погребальных костров.       С гражданской войны прошел год. Долгий год, за который, к счастью многих, новая власть еще не успела до конца укрепиться и обрести настоящую силу. Восточные даймё сопротивлялись уже не так рьяно, отказавшись от грубой силы и все больше прибегая к дипломатии и политике. Еще одной войны никто не допустит, но и в этой пока не поставлена точка.       – Сакура.       Она обернулась. Старшая наложница кивнула ей, подзывая. Чуть приподняв подол шелкового кимоно, Сакура быстрым шагом направилась за ней. Сердце стучало быстро, в районе живота все скручивалось в тугой напряженный узел, ладони похолодели. Она не должна вести себя так, не имеет права, но уже не впервой нарушает кодекс – её не перестает пугать собственное безразличие к законам, на которых она выросла.       В зале перед покоями Учиха Саске стояли военачальники, пара слуг и три наложницы, среди которых и она сама – те, кто заслужил доверие и был безгранично предан. Все ждали. Стоял тихий, еле уловимый гул голосов. Взгляд против воли скользнул по Орочимару, о чем-то переговаривающимся с Кабуто. Он прикрывал рот веером, отчего прочитать разговор по губам не представлялось возможным, ровно как и услышать – слишком далеко. Руки сжались в кулаки, но лицо удалось сохранить невозмутимым.       Сакура ненавидела его, ублюдка, который несет ответственность за все, что произошло. Предатель, вступивший в сговор с чужеземцами и открывший границы, интриган, разрушивший столпы Империи, и это помимо личных счетов. Будь ее воля – она убила бы его. Несмотря на охрану и чрезмерную осторожность, Орочимару был обычным человеком, к которому можно было подступиться. У нее было, по меньшей мере, четыре шанса, но не было приказа.       Рёдзи разъехались, слегка потревожив воздух. Лекарь – низкий худощавый человек с тонким лицом и маленькими впалыми глазами – вышел к ним, вытирая руки. Все замерли. Уже несколько дней прошло после нападения на Саске. Отряд роннинов, организовавших засаду, предпринял отчаянную и рисковую попытку убрать Сёгуна. Атаку удалось отбить, но цена была высокой: тяжелая рана и последующая лихорадка – так было объявлено людям. Но Сакура прекрасно знала, что всему виной яд.       – Кризис миновал. Господин будет жить.       Сакура облегченно выдохнула. По телу прошли мурашки, отдаваясь дрожью в коленях. Глаза защипало. Закрыв лицо руками, она постаралась успокоиться, считая собственные надрывные вдохи. С ним все было хорошо – лишь эта мысли мелькала в сознании, развеивая белый дурман. Ей почудилось, будто ее оглушили. И только спустя некоторое время до нее стали доноситься голоса:       – Нужно объявить об этом. Все должны знать, что господин жив!       – Жив, но слаб. Это может спровоцировать их на новое покушение.       – Этот замок – военная крепость. Эдо нам полностью подконтролен, здесь наши союзники! Никто не рискнет предпринять подобное. Это самоубийство.       – Загнанный в угол зверь, – хриплый, тягучий голос Орочимару заставил всех смолкнуть, – опаснейший противник, тем более раненый.       Сакура со злостью смотрела на него. Взгляд его желтых – змеиных – глаз прошелся по каждому кто был здесь, проникая в сознание, обжигая душу. Когда он дошел до нее, она поспешно опустила голову. Правую руку стала сотрясать мелкая дрожь – пришлось схватиться за запястье, чтобы этого никто не увидел. Покорность и смирение – залог ее выживания здесь.       – Сообщите о том, что состояние Учиха Саске все еще нестабильно. Усильте охрану дворца и продолжайте переговоры с даймё. Можете пойти на некоторые уступки по поводу земель и полномочий. Они должны понять, что мы готовы на мирное урегулирование конфликта.       Он поднялся и направился к выходу. Все склонили головы, провожая его. Свита последовала за Орочимару, лишь стражники остались стоять у дверей, их смена придет через полтора часа, и лекарь, что-то ищущий в небольшой сумке. Сакура все же решилась подойти.       – Простите, – поклон, скрывающий волнение и страх перед ответом: – Можно ли… быть может, Господину что-то нужно? Он даже не взглянул на нее, возвращая сумку помощнику:       – Повязки необходимо сменить через два часа. Настой, – он протянул Сакуре склянку с бледно-зеленой жидкостью, – принимать каждые шесть часов. Отдав еще пару указаний, он все с тем же безразличием на лице ушел, игнорируя ее учтивый поклон.       Мышцы, как и нервы, напряжены подобно тонкой струне, и, Сакура по опыту знала, еще не скоро это состояние пройдет. Он жив – вот что было важно, но легче от этого не становилось. Страшно, больно, невыносимо. Любовь и ненависть, желание и долг – все смешалось. Сжимая в руках лекарство, она прекрасно осознавала, что не должна так радоваться, что лучше бы Саске не выжил. Но иначе уже не могла. Горло сдавило. Теперь отсчет идет на дни. Скоро коалиция узнает о том, что покушение не удалось – даже если не от нее, то от других. Что они предпримут, она не знала. Оставалось только ждать.

***

      Сев на колени, Сакура отодвинула рёдзи, взяла поднос, перенесла его в комнату, после вновь села, закрывая их. Она старалась не шуметь. Запахи болезни и благовоний перемешались, обратившись в тягучую затхлость – хотелось проветрить помещение.       Она посмотрела на футон – Саске на нем не было. Сердце по-особому гулко отдалось в груди, после замерло, пропав, исчезнув, затем вновь забившись – быстро и часто, болезненно сжатое стальными тисками. Паниковать нет смысла, успокаивала она себя, поднимаясь и направляясь в соседнюю комнату. Новое покушение еще не могли подготовить, но даже если бы и так, труп не стали бы перетаскивать или прятать. В комнату так же никто не входил после лекаря, значит, он ушел сам.       Инстинкт побороть сложно. Вытащив из прически серебряную спицу – украшение для обычной девушки, но оружие для куноичи, – она сжала ее в ладони, чуть пряча в рукав кимоно. Приоткрыв дверь, Сакура затаила дыхание. Через узкий просвет, тянущийся через всю комнату, был виден проход на небольшой балкон, выходящий на внутренний сад.       Саске стоял к ней спиной, облокотившись о деревянную перегородку. Солнце, именно в этот момент прорвавшееся через разрыв в облаках, осветило коридор, обратив Саске в застывший темный силуэт.       Сглотнув образовавшийся в горле ком, Сакура аккуратно вставила спицу обратно в волосы, направляясь к нему. Шаги давались с трудом. Перед глазами было его лицо – мертвенно бледное, заостренное и будто неживое. Именно таким она запомнила его три дня назад, прежде чем лекарь выпроводил ее и других прислужниц. Она была уверена, что больше никогда его не увидит… живым.       – Зачем ты пришла?       Замерев на месте, Сакура поклонилась. Тембр его голоса, хриплый, чуть глухой и неизменно колкий, импульсом отдался в теле, проникая в каждую клеточку, пока болезненно не прошел сквозь сердце тонкой изломанной линией. Кожу начало нервно покалывать.       – Учиха-сама, лекарь настаивал, что Вам необходимо еще несколько дней соблюдать постельный режим.       Он обернулся к ней – Сакура не видела этого, но чувствовала его взгляд - тяжелый, цепкий, внимательный. Саске не умел смотреть нежно или мягко – может когда-то да, но не сейчас. Оба вернулись в комнату.       Сакура помогла ему снять верхнюю рубашку, размотала бинты. Порез, ровный и глубокий, уже покрылся мягкой бурой корочкой. Кожа вокруг была красной, воспаленной, кое-где виднелись следы ожогов. Приблизительно предполагая, что это был за яд, Сакура нервно сглотнула. То, что Саске выжил – чудо. После такого любой другой бы умер в течение двух дней или даже быстрее. Рана, куда попал яд, должна не переставая жечь, кровь теряет способность сворачиваться. Постепенно пропадает контроль над мышцами, боль усиливается. В конце концов, яд попадает в сердце и останавливает его. Даже перерезать горло гуманнее, чем оставить человека умирать так. В этом, возможно, тоже был некий расчет, но Орочимару нельзя было недооценивать.       Обмакнув лоскут ткани в отвар, она аккуратно, лишь слегка притрагиваясь к коже, стала обрабатывать рану. Мышцы в теле Саске напряглись. Сам он на долю секунды задержал дыхание, после выдохнул сквозь стиснутые зубы. Видеть это было невыносимо – Сакуре казалось, что его боль проходит через нее, вспыхивая не сразу, лишь спустя несколько мгновений, словно остаточное глухое эхо. Тягучая и безжалостная, она пробуждала желание прижаться к широкой спине и обнять, будто это могло помочь лучше, чем лекарства. Сакуре многого стоило заглушить этот импульсивный порыв.       Выполняя точные медленные движения, Сакура подумала о том, что в Саске кое-что осталось неизменным: он не мог позволить кому-то увидеть свою слабость. Это даже не навык, нечто естественное, что изначально было у него в крови. Тонкие полоски шрамов были почти не видны на светлой коже. Некоторые из них были получены после трагедии, некоторые – результат первых тренировок и первых неудач младшего сына даймё. Отставив остатки отвара, Сакура открыла глиняный сосуд с мазью, аромат которой, немного пряный, чуть отдающий мелиссой, тут же наполнил собой пространство. Зачерпнув немного, сначала нанесла аккуратными касаниями на рану, после, взяв чуть больше, стала растирать всю спину, надавливая на мышцы, расслабляя их.       Хриплый тихий стон облегчения все же раздался. Боль немного отступила, ненадолго, но даже эти несколько часов стоили для Саске многого.       Она опять вспомнила детство, теперь кажущееся слишком далеким и выдуманным именно потому, что в нем не было смерти, агонии, борьбы. Окинув взглядом его спину, Сакура еле заметно улыбнулась. В возрасте шести лет – тогда они встретились впервые – Саске не был особо высоким или сильным, но был очень красивым. Это, а также некая загадочность, покровительствующая отстранённость и привлекли изначально. Будучи маленькой девочкой, не ощущая грани между симпатией и откровенным навязчивым любопытством, она часто выходила с отцом в поле лишь ради слабой надежды увидеть его. Даймё Учиха Фугаку всегда брал своих детей, объезжая окрестности. Уже тогда он по-особому относился к крестьянам – это наследие, оставленное для Саске.       Как и полагает хорошему сыну, тот смог мудро распорядится им, создавая новую иерархическую систему, но будучи тогда лишь ребенком, он предпочитал проводить время со старшим братом, нежели слушать наставления отца.       У Сакуры не было иных родственников, кроме родителей, поэтому, видя отношения Итачи и Саске, она ловила себя на мысли, что завидует: должно быть это прекрасно, когда есть старший брат.       – Что такое?       Голос Саске вырвал ее из омута воспоминаний. Извинившись, Сакура вновь продолжила массаж, чуть отодвинувшись в сторону, аккуратно переходя со спины на руку. Саске не стал настаивать на ответе, лишь какое-то время пристально смотрел на нее через плечо. Как это часто бывало, ей захотелось сжаться под этим взглядом, спрятаться, закрыться.       В детстве у него был иной взгляд – открытый, любопытный. Контраст с тем, что был сейчас слишком яркий: пронизывающий насквозь, словно раскаленные иглы.       – Я закончила, Господин.       Сакура перевязала его и помогла одеться. Хотела сказать что-то еще, но промолчала – не имела права. Порой ей казалось, что он сам не ждет от нее столь строгого соблюдения этикетных условностей, это проявлялось в мелочах: в разговоре, в молчании, даже в немом разрешении остаться с ним до рассвета. У Сакуры были привилегии, выделяющие ее на фоне других, хрупкое доверие, которое создавалось очень долго и кропотливо, и которое могло разрушиться в одно мгновение от одного неверного шага. Сакура молилась, чтобы этот момент произошел как можно позже, и одновременно в тайне ждала его: ей было физически плохо от двойной игры, которую она была вынуждена вести. В комнату вошел слуга, за ним начальник охраны. Сакура отошла в сторону, садясь на колени и опуская взгляд в пол. Саске кивнул, позволяя говорить: – Ваши новые покои готовы. Прошу Вас проследовать за мной. Саске прошел вперед твердой походкой, ровно держа спину, ни единый мускул не дрогнул на лице. В этом был весь Саске – сокрыть боль, будь она физической или моральной, – он сделает все, чтобы никто не увидел его слабость. Она осталась одна, правда ненадолго. В комнату вошли другие прислужницы, начав убирать. Потушив благовония, Сакура еще несколько секунд смотрела на пепел: серый, в некоторых местах чуть более светлый, в других, наоборот, темный, лежащий небольшой горкой. Хватило легкого выдоха, чтобы он в одночасье разлетелся по сторонам…

***

      Она спала без снов, слишком утомленная за эти несколько дней, морально истощенная. Потом, ближе к утру, начали мелькать светлые образы, поначалу кажущиеся бессвязными, но вскоре сформировавшиеся в одну четкую картину. Сакура бежала через рыночную площадь. Солнце светило ярко, теплый летний ветер дул в лицо. Свернув за угол, она через какое-то время вышла к полю. Крестьян там было много – она не могла разглядеть их лиц, лишь силуэты. Среди них должен был быть ее отец, глава крестьянской общины. Но она ищет не его. Солнце слепит, приходиться щуриться.       – Господин!       Голос был эхом, но Сакура точно определила его источник. Обернувшись, она, прижав руки к груди, восторженно смотрела на младшего сына даймё. Он стоял не шевелясь, взгляд был устремлен вдаль. Сакура сделала шаг, и поле обратилось в цветущий луг. Белые нарциссы словно светились изнутри. Не смотря на смущение охватившее ее, Сакура все же сорвала один цветок в качестве подарка и побежала вперед. Саске стоял далеко, но ее не пугало расстояние. Волосы растрепались, стали длиннее. Она подросла. В одежде появился новые цвета – яркие, более взрослые, нарядные. Саске тоже изменился. Сердце на долю секунды остановилось, а после забилось быстрей. Расстояние уменьшалось, но каждый последующий шаг становился сложнее – слишком много цветов и слишком мягкая земля, в которой утопают ноги.       – Учиха-сама, – крикнула она, тяжело дыша.       Он не слышал.       – Учиха-сама!       Он даже не шелохнулся.       – Саске!       Медленно обернувшись, он посмотрел на нее: удивленно и растеряно, словно не ожидал, что здесь есть кто-то еще, после, отвернувшись, пошел вперед. Поджав вмиг пересохшие губы, Сакура сильнее сжала в руке цветок. Казалось, что собственное тело не слушается. Было тяжело даже сделать вдох; сердце билось так сильно, что она слышала, как его стук разносится по округе. Колени подрагивали, пришлось остановиться. Зажмурившись, она широко распахнула глаза, вновь срываясь с места. Она должна догнать его!       Нечто непонятное и неподдающееся контролю, подобно огню, распалялось у нее в груди, заставляя двигаться дальше, наполняя силой, жизнью. Оставалось немного. Совсем чуть-чуть. С десяток шагов, даже меньше. Дыхание сбилось. На губах появилась усталая, но счастливая улыбка. Она протянула свою руку к нему… Сильный порыв ветра ударил в живот. Сакура ощутила боль, скривившись и сдавлено простонав. Она упала на что-то колючее и одновременно мягкое, должно быть на солому. Мир кружился, верх и низ поменялись местами. Кое-как поднявшись, она посмотрела на огромное зарево, разрывающее ночную мглу – пожар. Люди кричат, все куда-то бегут. Огромная темная лошадь скачет прямо на нее. В последний момент ей удается увернуться, падая на землю. После, поднявшись, она понеслась сломя голову, не разбирая дороги. Повсюду грязь. Она видит, как один за другим, люди замертво падают на землю. Стоит запах крови и горящей плоти.       – Саске-сама!       Это ее крик, ее голос. Остановившись, она поняла, что знает это место – поместье даймё.       – Саске-сама!       Вокруг густой дым, выедающий глаза. Сакура закрыла лицо руками. Вновь крики и стоны, стук копыт и ржанье лошадей. Все кончено. Они мертвы – предатели, затеявшие заговор с целью свержения старой власти. Не только им пришлось расплачиваться за свои грехи: старики, женщины, дети – никто не избежал наказания.       Но чувство того, что Саске все еще жив, не отпускает, заставляет искать, надеяться. Хоть это и походило на отчаянную попытку разума уйти от неизбежной реальности.       Запах дыма исчез, деревня утопала в предрассветной тишине. Сакура остановилась возле западных ворот, прижимая к себе кулек с едой. Дорогу преграждала дорогая повозка, и охранявшие ее самураи в тяжелой броне с фиолетово-золотыми эмблемами. Испугавшись, что они могут ее заметить, она прячется за старые бочки у чайного домика. Что происходит? Откуда здесь взялись эти люди? Неужели они тоже узнали, что Саске жив и пришли за ним! Она сжала руки в кулаки. Нельзя было идти сюда одной, нельзя было молчать, что сын дайме выжил и скрывался все это время в лесу.       Ярко вспыхнуло пламя факела, освещая до этого стоящих в тени Саске и какого-то человека с бледным, будто неживым лицом. Они о чем-то говорили. Сакура не слышит слов, но все нутро кричит о том, что она должна помешать. Но она уже знает, что сейчас будет.       Саске кивает. В тот же миг Сакура выбегает к ним, с отчаянным желанием остановить. Ее хватают – резко и быстро. Самураи смотрят на нее безо всякого выражения: равнодушно и бессмысленно.       Мгновенная тьма и острая боль наполнили тело. Она лежит на земле. Всё закончилось. Холодно. Во рту пересохло, тяжело сглотнуть слюну – когда она пытается сделать это, горло скручивает спазм, и в рот начинает сочиться кровь. Рядом кто-то проходит. Это Саске. Он идет вперед, не оборачиваясь и не останавливаясь. Ей нужно подняться, чтобы удержать его, но тело не слушается. Внутри все горит, словно органы обдали кипятком. Хочется окликнуть его, но из горла идет лишь сиплый стон. В последнем отчаянном порыве она тянет руку к нему. Сил нет, но упрямство сильно. Вновь хрип. Перед глазами мутнеет. Если она сможет подняться, то успеет схватить, сможет уберечь его от этой ошибки! Капли дождя обжигающе холодными иглами пронзили тело. Широко распахнув глаза, Сакура закричала. Свет обратился во тьму, после вновь в свет, столь яркий и мощный, что он стер все, что существовало – в первую очередь ее саму! Сакура проснулась вся в поту, тяжело дыша и дрожа всем телом.       Она села, обнимая себя руками, чуть раскачиваясь вперед-назад, чтобы заставить сердце биться в правильном, спокойном ритме. Получалось с трудом. Она утерла пот со лба, вновь ложась на футон. Слезы тонкими струйками полились из глаз, стоило ей их закрыть. Этой ночью уснуть больше не удалось.

***

      – Вы слишком бледная.       Сакура, перестав вышивать, искоса взглянула на служанку – высокую, поджарую девушку, с двумя оданго на голове. Лицо было ей знакомо, но вспомнить, где они виделись пока не могла. Сузив глаза, Сакура вежливо улыбнулась. Тело напряглось, рука с иглой замерла.       – Возможно стоит немного прогуляться, – улыбнулась девушка, добавляя чуть тише. – Ясное небо в одночасье может стать хмурым.       Мелкая дрожь прошла по телу. Капля пота скатилась от затылка вниз по шее, оставляя после себя холодную дорожку.       Кивнув, Сакура продолжила вышивать, больше не поднимая взгляда на служанку. По шороху она определила, как та поставила рядом с ней поднос с чаем и сладостями, как обошла и села чуть позади, но достаточно близко, чтобы можно было разобрать тихий шепот.       – Он выжил, – это был не вопрос – утверждение. – Госпожа Цунаде интересуется: болезнь оставила след?       Сакура кивнула.       – Рана воспалена?       Вновь кивок.       – Есть онемение с левой стороны?       Она замялась, затем отрицательно мотнула головой. Все это Сакура делала на автомате – мысли солгать даже не возникло.       – Как давно он приглашал Вас?       Вдох получился рваным, рука чуть дрогнула. Подобное не могло остаться незамеченным. Про себя выругавшись, она все же ответила:       – Десять дней назад.       Служанка поклонилась, затем поднялась и покинула комнату. Лишь когда рёдзи за ней закрылись, Сакура отбросила от себя ткань. Бессильная необъяснимая злоба наполнила тело. Дыхание стало частым, разом стало душно. Хотелось выбежать во двор на свежий воздух, почувствовать на горящем лице холодный ветер. Это был словно приступ – внезапный и неконтролируемый.       – Да что со мной… – просипела она.       От чая поднимался тугой сизый дым. Сакура не хотела ни есть, ни пить, но все же потянулась к керамической чашке. Ощущение тепла в ладонях немного успокоило.       – Началось…

***

      Все действия она выполняла совершенно не задумываясь: поручения, шитье, даже прогулка по саду была какой-то механической, тело двигалось само, без контроля разума. Никто не должен ничего заподозрить, именно поэтому она такая же, как всегда – покорная, благодарящая судьбу за то, что ей выпал шанс служить великому Господину. В ее легенде есть и правда, и вымысел. Но одно было неоспоримо – какие бы ни были цели или же мотивы, она пришла сюда из-за Учиха Саске. И из-за него же она стала той, кем является сейчас.       Сад был усеян алыми хиганбана, в некоторых местах разноцветными коврами стелились астры; золото и багрянец деревьев; ясная льдистая серость неба, отражающаяся в спокойной водной глади пруда. Сакура сорвала цветок, бездумно крутя его тонкий стебель между пальцами.       Сон не давал ей покоя. Это была не просто игра воображения, а воспоминания, прекрасные и отвратительные одновременно. О первых встречах, о подарке, который она так и не отдала, о восхищении и белой зависти, о ночи полной ужаса, о страхе и собственном бессилии. Но главное, о погоне – ее погоне. Она всегда видела его спину впереди себя. Хотелось догнать, оказаться так близко, как только возможно, но почему-то каждый раз у нее не получалось этого сделать: то он был слишком далеко, то отец не позволял проявлять подобную вольность, то еще много причин, против которых она ничего не могла поделать. После, пожар. Сакура помнила его пламя, столь же яркое, как здешние цветы, неукротимое, пожирающее все на своем пути. Было объявлено о смерти предателей, но Сакура знала, что один человек все-таки выжил. Случайно увидев Саске у кромки леса, она не поверила своим глазам, хотела окликнуть его, но почти сразу передумала. Не мигая, он смотрел на пепелище. Возможно, в тот момент он не замечал ничего вокруг – это и позволило Сакуре подойти так близко. Она не запомнила ни его лица, ни одежды – лишь взгляд навсегда отпечатался в памяти: пустой, принадлежащий уже не ребенку, а кому-то другому. Возможно, этот был самый первый раз, когда она отчетливо увидела, что в нем полыхнуло черное пламя, обещающее отомстить за честь дома и род, полное ненависти и – она не сомневалась – боли.       Тогда Сакура промолчала. Два, а может и три раза, пока никто не видел, она оставляла, будто бы случайно, немного риса и рыбы. Тогда она еще не знала, как должна поступить, наивно надеясь, что все разрешится само собой. Но все обернулось катастрофой.       Руку вновь начала бить еле заметная дрожь. Это не такая уж и большая цена за простую возможность жить. Сакура не менее везучая, чем Саске – пойманная, избитая и выброшенная в реку – каков был шанс выжить? Один из десяти. Ей повезло, что от первого удара она сразу лишилась чувств, после пришла в себя и вновь потеряла сознание. Второе пробуждение произошло уже в камышах. С тех пор, при сильном волнении, руку начинала одолевать неконтролируемая мелкая дрожь, отдающая неприятным покалыванием в пальцах.       Небольшая цена, – повторила про себя Сакура. А ведь тогда Саске узнал ее – в этом не было сомнений – но ничего не сделал. Она думала об этом, когда отъезжала повозка Орочимару; когда билась в горячке у себя дома; когда, наконец, полностью пришла в себя. Ее пытались убить просто потому, что она оказалась не в том месте и не в то время. Ненужный свидетель встречи признанного мертвым сына предателя Империи и северного даймё, прослывшего интриганом и лицемером. Наверняка Орочимару уже знал, как можно использовать Саске, ради начала гражданской войны и становления новой власти, но для этого было необходимо, чтобы тот как можно дольше находился в тени.       Тогда она должна была начать ненавидеть Саске, не так ли? Но взамен ненависти возникло иное чувство – страх. Ей казалось, что если еще хотя бы раз она попадется Саске на глаза, то он сам убьет ее. С этим страхом она просыпалась, жила и засыпала. Со временем он стал более навязчивым – если станет известно, что она жива, возможно убьют не только ее, но и родителей, и соседей – всех, кому двенадцатилетняя девчонка могла проговориться.       Возможно, именно поэтому она и ухватилась за предоставленный шанс – уйти под попечение Сенджу Цунаде. Тогда Сакура сама пришла к ней, хоть об этой женщине ей было мало что известно, – богатая вдова, открывшая сиротский приют. О ней было принято говорить с почтением. Но главное, Сакура узнала позже, эта женщина воспитывала не просто детей, а шиноби – солдат, беспрекословно выполняющий любой приказ, живущих ради исполнения воли Господина, не чурающихся любых методов. Обе стороны начали готовиться к войне заранее. Следующая встреча с Саске была ни чем иным как случайностью. Не Сакура должна была стать наложницей, а другая куноичи – Ино. Как он увидел ее, и, куда важнее, как узнал, она до сих пор не понимала. Но испуг, что она пережила в первые секунды, был столь сильным, что Сакура почти чувствовала, как лезвие катаны проходит сквозь ее живот. Но вместо смерти ей даровали жизнь – жизнь рядом с ним.       – Почему я не могу его ненавидеть? – тонкие губы лишь чуть-чуть пошевелились, не проронив ни звука.       Закрыв глаза, Сакура облокотилось спиной о деревянный столб. Судьба столкнула их теперь как врагов. Он Сёгун – этот титул дарован ему императором, сейчас являющимся не более чем марионеткой в руках Орочимару. Она – куноичи, дочь крестьянина, живущего по кодексу самураев. Саске открывает границы чужеземцам, она хочет сохранить Империю в ее первородной красоте. Он убийца, как и она. И Сакура знала, что если Саске узнает о том, что она лазутчик, что это по ее наводкам произошло несколько нападений, чуть не стоящих ему жизни – то убьет ее без колебаний.       Стало холодно. Зябко поежившись, Сакура решила вернуться. Сделав несколько шагов, она остановилось, закрывая рот рукой – ком тошноты возник внезапно, голова резко закружилась, желудок сжался. Она бросилась к ближайшим кустам, падая на колени. Ее рвало плохо переваренным завтраком. Сознание помутнело. Кое-как опустившись на землю, она откатилась чуть в сторону. Ощущение тошноты никуда не делось. Ей казалось, если она пошевелится, то ее вновь вырвет. Так она пролежала несколько минут, прежде чем вновь смогла подняться. Нужно было уходить. Если ее увидят в подобном состоянии, то не допустят к Саске. Слабость не отпускала, но, подходя к главному зданию, она приложила все силы, чтобы этого никто не заметил.

***

      К вечеру стало немного легче. Выпив ей же заваренный настой, она смогла, наконец, окончательно прийти в себя. Взамен раздрая появилась полная концентрация – скоро произойдет новое покушение. Но кто в этот раз станет убийцей – безымянный шиноби или же, как и предполагалось когда-то, она сама? Открыв лаковый ларец, она взяла гребень и стала медленно расчесывать волосы. Это действие она проделывала, стараясь не смотреть в зеркало: собственное отражение ей претило. И дело было не во внешности – ее вполне устраивали унаследованные от отца широкоскулое округлое лицо, чуть расширенный на кончике нос, светлые, с достаточно необычным оттенком волосы, и доставшиеся от матери тонкие губы и раскосые зеленые глаза – не красавица, но обладающая чем-то, что заставляет обратить внимание. Но сейчас, помимо этого, Сакура видела еще кое-что – лицо предателя, эгоистки и просто шлюхи.       Вернув гребень обратно в ларец, она закрыла деревянную крышку. После прижала колени к груди, обнимая их. Здесь, в отведенной ей комнате, она могла позволить себе небольшую слабость: побыть девушкой, которой только семнадцать лет и которая совершенно запуталась. Возможно, будь рядом госпожа Цунаде – строгая, волевая, но одновременно понимающая ее страхи и сомнения, будь рядом родители – добрые, заботливые, любящие – было бы легче принять правильное решение. Но рядом был лишь Саске…       В комнату постучали. Поднявшись и быстро вытащив из ящика пояс оби и первое попавшееся кимоно – словно ее застали за выбором наряда на завтра – Сакура разрешила войти.       Служанка – нет, куноичи – принесла с собой несколько свитков.       – Как Вы и просили, «Гендзи-моногатари», госпожа. А также мемуары Сей Сёнагон.       Сакура коротко кивнула. В груди образовался тяжелый ком, давящий на легкие. Она не просила всего этого, но безропотно приняла свитки. Служанка, поклонившись, удалилась.       Отложив первый, Сакура раскрыла второй – Сей Сёнагон – псевдоним придворной дамы эпохи Хэйан. Она в своих очерках раскрывала тайны других жителей дворца, обличая их в шуточные истории, полные тонкого сарказма и стоящие многим их постов, а некоторым и жизней. Никто так и не узнал, кем она являлась на самом деле. Госпожа Цунаде действовала, как всегда, очень тонко. Шифр неизменен – строка-слово: три-восемь; девять-пять, восемь-три для первой и два-три; семь-шесть, три-два для второй. Найдя то, что нужно, она открыла второй свиток.       Рваный выдох вырвался из груди. Зажмурившись, она прочувствовала, как холод пробежал по спине, как быстро и гулко застучало сердце – обрываясь и падая куда-то вниз. Нестерпимо хотелось плакать – от отчаяния и неизбежности, а также от извращенного чувства, схожего с болезненным ожиданием, почти облегчением – осталось недолго. Всего лишь один день:       «Песнь второго петуха облачит врага в саван».

***

      Ей казалось, что она находится в бреду: слишком душно и жарко. Сакура металась по футону, словно была одержима. Ресницы подрагивали, руки беспокойно комкали простыни.       Ей снился луг, усеянный белыми хризантемами. Она хочет уйти, но луг нескончаем. От запаха цветов становится дурно. Оглянувшись назад, Сакура с нежной тоской смотрит на свою деревню – небольшую, но аккуратную, с добрыми людьми и своим собственным ритмом жизни. Там дом и уют, тепло и покой, которых ей так не хватает. Возможно, получится вернуться туда – только нужно найти дорогу, чтобы обойти луг и не дышать этим едким запахом.       Горячий поток воздуха донесся откуда-то сбоку. Повернув голову, Сакура удивленно уставилась на странного зверя – большого с отливающей серебром белой шерстью, мощными тяжелыми лапами и двумя огромными золотыми рогами. Не то волк, не то бык. Она не могла разобрать – морда была какой-то нечеткой, размытой, зато на ней хорошо проступали глаза – алые, со странными черными знаками на зрачках, пугающие и затягивающие в бездонную огненную глубину. Зверь был спокоен. Просто стоял рядом, внимательно наблюдая за ней. Не понимая зачем, она протянула к нему руку. По виску скатилась капелька пота, прокладывая путь по подбородку вниз, срываясь и падая на землю. Шерсть под тонкими длинными пальцами была жесткой и густой. Странное томление появилось в груди, которому Сакура не могла дать объяснения. Происходящее было чем-то удивительным.       Поняв, что зверь ей ничего не сделает, она подошла ближе. Страха не было, лишь любопытство, азарт и какая-то странная инородная нежность – ей хотелось обнять его крепко-крепко, сказать, что он не один, и что она может заботиться о нем. Нет, не так, она будет заботиться о нем, если он останется здесь с ней. Сакура подошла еще ближе. Их разделяло лишь полшага.       В следующий миг, широко раскрыв пасть, зверь схватил ее за руку, забрасывая к себе на спину. Затем, оттолкнувшись от земли, в одном мощном прыжке взмыл в небо. Сакура закричала, но голос будто пропал. Рот то открывался, то закрывался как у рыбы. Чтобы не упасть, она со всей силы вцепилась в шерсть зверя, беспомощно смотря назад на удаляющийся дом. Нет, она не хочет уходить от семьи, не хочет исчезать в небытие. Почему он забирает ее? Зачем разрушает жизнь? Куда уносит?       Она заплакала – беспомощно и надрывно. В ушах звенело. Пальцы на руках немели. Внизу была пропасть – темная и глубокая, наверху – бесконечный свет – мягкий и умиротворяющий, впереди – серый путь, по которому они неслись – зыбкий, эфирный, готовый исчезнуть в любой момент.       Вокруг начала появляться пыль. Сакура не сразу поняла, что это рассыпается она сама – медленно, но неукротимо. Это конец? Она исчезнет здесь – вдали от родных и близких? Наедине с ним?       Пальцы сами собой разжались. Она поняла, что летит вверх и назад, он же мчался вперед. Еще не поздно вновь ухватиться, не поздно быть с ним. Или все же поздно?       Сакура проснулась от собственных глухих всхлипов. В горле стоял ком, желудок сжимался. На миг ей почудилось, что разбудили ее не слезы, а подкатывающая волнами тошнота. Пошатываясь, она все же поднялась, наспех умывшись и опять выпив отвара, успевшего остыть за ночь.       Было темно. Горели огни факелов. Сакура предположила, что до рассвета еще часа полтора, может два. Одевшись и убрав футон, она зажгла лампу и вновь принялась за шитье – мурай* должен украшать все полотно.       Стежки выходили немного неровными, кое-где слишком тугими, отчего белый шелк стягивало, но Сакура продолжала свое механическое действо, невольно задаваясь вопросом: почему ткань белая? Из всех возможных цветов испанцы преподнесли белые шелка. Цвет единства, самоотдачи, равенства, беспристрастности. А может это символ разочарования? И знали ли они, что этот цвет значит для японцев? Его истинное значение – императорская власть, небытие, смерть.       Прокричали петухи, за ними последовал тонкий короткий звон – смена караула. Нить с иглой замерла, после чего Сакура всадила ее в ткань, отворачиваясь. Вот и все, теперь остались сутки – до следующего часа Петуха. Их последние сутки…       Продевая иглу, она почувствовала колкую боль. Сакура с отстранённым безразличием смотрела, как из раны на пальце собирается алая капля, как она срывается и падает вниз, ярким пятном расплываясь на белом шелке. Ее вновь замутило. Быстро отложив от себя вышивку, она бросилась к тазу. Ее вырвало. Несколько минут она сотрясалась в неконтролируемых спазмах – казалось, что еще немного и она просто выплюнет собственный желудок. Когда стало чуточку лучше, Сакура – обессиленная и невероятно вялая – на несгибающихся ногах пошла обратно к низкому столику за настоем. Почему он не помогает? Быть может, ее отравили? Но когда и как? Худшим было то, что она не помнила, когда вообще в последний раз ела. Но она очень осторожна, всегда проверяет еду и питье. То, что происходит с ней, почти как…       Она остановилась, пораженная страшной догадкой.       – Нет, – губы вмиг пересохли. – Только не это.       Подрагивающими руками прикоснувшись к животу, она несколько секунд не шевелилась едва дыша. Неужели она опять?..       Лицо окаменело, обратившись в неживую бледную маску. Глаза нездорово блестели. Сакура уже знала ответ.

***

      Считать часы было мукой. Каждая минута, секунда – все приближало их итог. Эмоции, что так тщательно скрывались несколько долгих лет, стали проявляться: злость, обида, страх, любовь, отчаяние – вспыхивая во взгляде, отражаясь в движениях и мимике. Сакура чувствовала это, радуясь лишь тому, что сегодня она вновь одна. Сейчас любой был способен понять, что с ней творится что-то не то. Когда ее позвали к Кабуто, она почти не удивилась. Лишь рука невольно скользнула к животу, но Сакура сумела сдержать этот порыв. Находясь в одной из его комнат, которую тот использовал для работы – пропахшей травами и чем-то кислым, будто разлагающимся – Сакура размышляла о том, что подобное уже было. Давно – полтора года назад, когда война находилась в самом разгаре. Тогда она была достаточно глупа, чтобы распознать происходящее с ней. И даже не ожидая ничего хорошего от прихвостня Орочимару, она молилась, чтобы он смог понять ее симптомы. И он понял – она была беременна. В ушах до сих пор стоял его вежливо-безразличный тон, когда он сообщил ей эту новость. Этим же тоном и с неизменной улыбкой на лице он приказал ей выпить настой. Как он тогда сказал: либо так, и все произойдет более естественно, либо ее привяжут, и он вытащит из нее это.       После Сакура иногда размышляла: что было бы, будь Саске тогда в замке? Если бы он узнал? Быть может, их ребенка удалось бы сохранить. Или же он бы сам отдал ей приказ избавиться от него? Сердце болело, отдаваясь тихим шепотом в ушах – он бы защитил его.       – Сакура, – Кабуто мягко кивнул в знак на ее приветствие. – Надеюсь, я не отвлек тебя ни от чего важного?       – Нет, Кабуто-сан.       Он недолюбливает ее, она ненавидит его – им известны чувства друг друга.       – Как твое здоровье? Все хорошо?       Тень улыбки тронула губы Сакуры. Значит, он решил сразу перейти к делу. Взгляд скользнул по столу: чтобы убить его хватит и одного острого пера или же тупой спицы. Находясь достаточно близко, ей не составит труда схватить столь нехитрое оружие и атаковать раньше, чем он успеет хоть что-либо понять. Но есть способ и проще – один точный удар в грудную клетку, способный спровоцировать почти мгновенную остановку сердца.       – Да, Господин, благодарю Вас.       Знакомое чувство пробежало по телу, словно электрический импульс, поднявшийся где-то с кончиков пальцев ног и завершивший свое движение на макушке.       – Мне сказали, что ты в последние дни мало ешь и очень бледна.       – Все от волнения, Господин. Жизнь Сёгуна – наша жизнь. Я, – она замолчала, словно обдумывала, стоит ли говорить. – Я слишком сильно испугалась. А невозможность хоть как-то помочь доводила до отчаяния. Прошу простить меня, если мое поведение в течение этого времени доставило Вам проблемы.       Она низко склонила голову.       Кабуто молчал несколько мгновений.       – Как твой женский цикл?       Вот они и подошли к тому, ради чего затевался весь этот разговор.       – В норме, Господин. Последний был семнадцать дней назад.       – Значит, близится время нового, – протянул он, подходя к ней и дотрагиваясь кончиками пальцев до подбородка, вынуждая поднять голову. – Я бы хотел, чтобы ты сообщила мне, когда он начнется… или не начнется.       – Как прикажете.       Его прозорливость была поистине уникальной – Кабуто мог подмечать миллионы деталей, порой совершенно не связанных между собой, – собирая все это в единую логическую картинку. За это его ценил Орочимару и ненавидела коалиция.       Оказавшись за дверью, Сакура закрыла глаза, сожмурила их что было сил, пока виски не заломило от давящей, сжимающей тяжести. Открыв их, она не увидела ничего кроме тучной темноты, развалившейся по коридору – обманка измученного усталого сознания. Тьма не снаружи, а внутри нее самой. Стоило об этом подумать, как темнота начала извиваться, подобно змее, скукоживаться, взрываться сотнями маленьких бесплотных очертаний прошлой, позабытой жизни – ее жизни. Или же это призраки ее будущего?       Вновь счет часов. Перекладывая вещи в собственной комнате, Сакура поняла, что, возможно, это последний раз, когда она заходит сюда и что, как только будет смена караула, она должна покинуть это место. Послание Цунаде – это приказ уходить до рассвета.       Сакура вновь положила руку на живот – в который раз за день – невольно прислушиваясь к себе. Что будет дальше? С ней, с ребенком? Когда она вернется к своим, ей позволят сохранить беременность или же они сочтут, как и Кабуто с Орочимару, что он не должен родиться? Но если мотив последних – наследник должен быть благородной крови, то для первых, этот ребенок – если еще и мальчик – может стать тем, из-за кого начнется новая война. Нет, ее заставят избавиться от него, если она не исчезнет.       Старшая наложница вошла без стука. Поклонившись, Сакура напряглась в ожидании поручения.       – Готовься. Сегодня Сёгун желает видеть тебя.       Внутри что-то оборвалось. Сакура нервно сглотнула. Лишь когда за главной наложницей закрылась дверь, она поняла, что все заволакивает густая непроглядная пелена. Она потеряла сознание.

***

      Здесь тоже был тесицу – схоронившийся в самом центре сада, со всех сторон окруженный старыми мощными деревьями с раскидистыми ветвями и золотистой листвой. Каменные фонари уже зажглись, развеивая своим мягким, приглушенным светом, начавшие опускаться сумерки. Воздух был плотным и влажным. Сакура сидела у самого входа, поджав под себя ноги. Ее кимоно – с пестрым рисунком осенних цветов на молочно-белом шелке – было слишком легким, чтобы согреть, но сейчас ее не волновал холод.       Чайный дом – отдельный мир, постулаты которого «спокойствие», «радость», «истина». Сакура – исполнитель церемонии – олицетворение красоты и гармонии. Все ложь. В ней нет ничего из этого. Она не знала ни кто она, ни чего хочет. Ее собственный мир уже поделился: те часы, что еще остались у нее с ним, и те, что наступят, как только взойдет солнце.       Руки дрожали, изо рта вышло облачко пара, губы посинели. Что ей делать? Она не могла не думать о происходящем: эту ночь она должна провести с ним. Решение Саске было спонтанным, в том числе и выбор места. Он мог позвать ее в покои, но вместо этого в тесицу, где ей одной пришлось заниматься всеми приготовлениями.       Знают ли шиноби, где Саске собирается провести эту ночь? И, если нет, то вновь этот вопрос – что ей делать? Она закрыла глаза. Почему в ее жизни все так сложно? Почему все происходит именно так? И самое главное, почему она влюбилась именно в него? Ей хочется кричать, плакать, биться в истерике, просто звать на помощь, но вместо этого губы сжимаются в тонкую напряженную полоску. Ее сегодняшний сон будто насмешка собственного сознания. Похищение? Невозможность вернуться назад? Все это очередная ложь, оправдания, придуманные, чтобы снять с себя вину. Ведь, никто не заставлял ее отдать ему свое сердце – она сделала это добровольно, не задумываясь о последствиях. Контроль потерян. Почему даже после того, как он не помог ей, обрекая в детстве на смерть, почти изнасиловал в их первый раз, даже использовал как свой щит во время одного из покушений – она все еще любит его? И тут же перед глазами иные моменты: как она, будучи ребенком, падает прямо перед ним, и как он протягивает ей руку, чтобы помочь; как, во время их передвижения по лесу, он не оставил ее – находящуюся в полубреду из-за лихорадки – а доставил в замок и заставил Кабуто вылечить и поставить на ноги; как, усадив рядом с собой и прижавшись лбом к ее плечу, засыпал под звук ее голоса – поющего или читающего очередной старый свиток. Сакура уже не знала, чего больше – плохого или хорошего. Все слишком изменилось, цели исковеркались и будто выцвели. Голова болела. Пространство наполнилось сладким ароматом – цветущая вишня. Сверху, подобно хлопьям снега, сыпались нежные лепестки. Вытянув руку, Сакура поймала один из них – белый. Почему он белый? У них должен быть иной цвет. Телу тяжело – оно задеревенело. Шевельнувшись, она услышала скрежет – на ней доспехи. В правой руке взамен лепестка копье Яри. Напротив нее – Саске. На его доспехах герб проклятого клана, в руке катана. Глаза как у зверя – алые с черными томоэ. Больше нет смысла врать и обманывать. Все решится здесь и сейчас.       Сакура сильнее сжала рукоять. Вот он, момент истины. Они на равных. Заведя руку за спину, она приготовилась к атаке – слишком долго пришлось ждать этого момента. По ее телу течет бурлящая смесь, горячащая кровь, будоражащая; взгляд ясен и сосредоточен, от него ничего не ускользнет; воля непоколебима – предатель будет уничтожен любой ценой!       Она побежала на него. Саске отпрянул назад. Рука не дрогнет – она убьет его и принесет мир на эти земли! Осталось немного, лишь пара метров. Замахиваясь, она оттолкнулась от земли, взмывая вверх. Пальцы со всей силы сжали копье, занося его над головой. Враг не уйдет, он умрёт. Она не позволит ему уйти – ни в этот раз! Застонав, Сакура перевернулась на другой бок. Было очень тепло. Открыв сонные глаза, она поняла, что лежит на футоне. Рядом потрескивают дрова под чаном и горят свечи; помещение наполнено легким запахом благовоний. Приподнявшись на локтях, Сакура огляделась вокруг, еще до конца не проснувшись и не понимания, где она. Последнее, что удалось вспомнить – как она сидела на улице.       – Что тебе снилось?       Она вздрогнула, переводя испуганный взгляд на сидящего у противоположной стены Саске. Он смотрел куда-то чуть выше ее головы, рядом лежало несколько бумаг – небольших клочков с текстом, быть может писем. Предупреждающие колокольчики тревожным звоном забились где-то в районе желудка. Сглотнув образовавшийся в горле ком, Сакура заговорила:       – Простите, не могу вспомнить.       – Ты повторяла во сне мое имя.       Сакура сжалась, отводя взгляд и лихорадочно соображая, пытаясь придумать хоть какую-то более ли менее правдоподобную отговорку. Послышались шаги. Саске, взяв письма, подошел к ней. Сердце стучало через раз, гулкими ударами отдаваясь в ушах. Рука под одеялом незаметно метнулась к поясу со спрятанным в нем маленьким лезвием, и тут же Сакура вспомнила, что его на ней нет – лишь легкие рубашки. С каждой секундой внутри все сильнее разрастались неуверенность и страх.       – Это был кошмар?       Саске смотрел пристально, пытаясь что-то прочитать на ее лице. Почти не осознавая этого, она кивнула:       – Да, – голос дрогнул. – Это… воспоминания о детстве, – и чуть тише добавила, – пожаре.       Повисло молчание. Она не могла понять, что сейчас творится у него в голове. Да что это, она просто не могла понять этого человека, как бы не старалась. Он никогда по-настоящему не открывался перед ней, не доверял, как, собственно, и она ему. Это суть их отношений – лжецов, волей судьбы обреченных находиться по разные стороны – горькая правда, известная ей и, в скором времени, будет понятая ему.       – Почему ты не ненавидишь меня?       Услышав вопрос, она вспыхнула, брови сошлись на переносице, в груди все горько сжалось. Сакура отвернула голову. Это обескуражило. Именно ответ на данный вопрос делает ее такой слабой и никчемной – ее зависимость, боль и отрада; то, что разрушило всю ее жизнь и дало силы идти вперед. Оно трепетно сжимало грудную клетку – порой столь болезненно и сильно, что от безысходности хотелось кричать.       – Просто люблю…       Горечь жгла язык. Вопреки ожиданию – легче от этих слов не стало, все было с точностью наоборот.       Саске несильно толкнул ее, заставляя лечь, сам сел рядом. Они долго смотрели друг на друга: глаза в глаза, словно виделись впервые. Она вымучено, открыто и беззащитно, он с блеском хищника, полностью контролирующего свою жертву, четко знающий, чего он хочет и как этого достигнуть. Саске был зверем, которого никто и никогда не сможет обуздать – это просто невозможно.       Мысли о ребенке вспыхнули внезапно, вырывая из груди натужный выдох. Может все еще есть надежда?       – Несколько часов назад поймали служанку – шпионку старой власти.       Сакура лишилась дара речи, растерянно смотря на него.       – Сейчас ее допрашивают, – в его голосе не было гнева или беспокойства, лишь констатация факта; он кивком головы указал на письма. – Она передавала информацию уже какое-то время. Готовилось новое покушение. Здесь, в Эдо. К рассвету она сдаст своих пособников.       Его рука сдавила ее предплечье. Боль была терпимой, но Сакура знала, что останется след.       – Все, кто был замешен, будут казнены уже завтра. Их обольют кипящим маслом, а трупы выбросят у ворот. Даймё, участвующие в этом, будут признаны врагами Империи, лишены титулов, заключены под стражу и казнены.       – Почему нельзя иначе? – только и спросила она, закрывая глаза.       Сакура словно анализировать ощущение, что появилось в ней – придать ему форму, понять смысл, но оно ускользало, оставляя после себя звенящую холодную пустоту.       «Неужели война – это единственный путь?»       – Я не прощаю предательства.       Но она слышала другую фразу: «Они ответят сполна за то, что сделали с моей семьей».       Сакура горько улыбнулась, вновь смотря на него: неизменно красивого, сильного, поставившего на колени своих врагов, но жаждущего большего, нежели простого поражения и смирения. Его не остановить.       Сейчас перед ней был выбор: тяжёлый и мучительный. Решить, наконец, чего она хочет. Ответ был очевиден.       Сакура протянула к нему руки, и Саске опустился на нее сверху. В ней в одночасье начало подниматься то неуправляемое, опьяняющее желание, от которого теряешь самого себя, растворяясь в другом человеке.       Руки Саске, его губы… Каждое их прикосновение не что иное как клеймо – жгучее, болезненное, но желанное и необходимое – подтверждающее, что она все еще существует.       Саске всегда причиняет ей боль – не задумываясь, быть может, даже не намеренно – истязает и ломает, заставляет меняться и отказываться от того, что некогда было важно. И сейчас он ласкал ее тело, и тело отвечало… Сакура стыдилась этого и желала, без остатка отдавая себя ему, с отчаянием и жаждой забирая то, что он давал ей. Ей хотелось верить, что это любовь – исковерканная, неправильная, слишком отличная от той, которую к нему испытывала она сама – любовь, которая может быть лишь у Учиха Саске. Сакура закрыла глаза, чтобы не видеть; ее пробирала дрожь от его поцелуев, прикосновений, от самого факта, что он рядом. Его руки, губы, дыхание на ее обнаженной разгоряченной коже – он должен был чувствовать, как она сдается ему. То, что в этот момент творилось в ее душе нельзя было описать словами, один сплошной взрыв – мощь которого способна свести с ума – оглушающий и лишающий воли.       Когда он вошел в нее, она сдавленно простонала, скрещивая ноги у него за спиной и запрокидывая голову назад. Она перестала думать о том, что правильно, а что нет. Прошлое и будущее больше не существовали, было лишь настоящее – чарующее, болезненное, обреченное и потому столь драгоценное. Их момент, когда они оба были настоящими и честными друг перед другом.       Саске двигался в ней то быстро и грубо, то медленно и мягко. Она выгибалась и тяжело дышала, всхлипывая, сжимая пальцы на его плечах, царапая ногтями кожу, поддаваясь бедрами навстречу его движениям.       Взгляд Саске ни на мгновение не переставал следить за ней, проходясь по лицу и телу, задерживаясь то на губах, то на шее, то на груди, то на белых бедрах, разведенных перед ним. Он наклонился вперед. Сакура ахнула, выгибаясь дугой. Его поцелуи обжигали, движения – подводили к грани, за которой нет ничего, кроме необузданного, бесконтрольного безумия, граничащего с болезненным отчаянием.       Движения Саске внутри нее стали более порывистыми, напряжёнными. Она уже сама была близка. Внутри нее что-то ломалось, крик рвался наружу. Она извивалась и билась под Саске. Тело сковывали сладкие судороги. Каждая мышца, каждый нерв были натянуты до предела. Ей казалось, что еще мгновение и она не выдержит, сердце попросту остановится.       Она закусила губу, чувствуя, как наслаждение накрывает с головой – бесконечно приятное и болезненное одновременно, столь долгое, что она полностью растворилась в нем, почти не чувствуя ни тяжести его тела на себе, ни легкого поцелуя в шею – нежного, мягкого, бессознательного…

***

      Сакура была уверена, что закрыла глаза совсем ненадолго, но интуиция подсказывала, что это не так. Близился рассвет. Аккуратно перевернувшись, она перевела взгляд на Саске. Он спал. Лицо было расслабленным, морщинка между бровей разгладилась, рот слегка приоткрыт – как никогда он сейчас походил на ребенка, мальчика, которого она когда-то встретила, помогая отцу в поле, и в которого влюбилась почти в тот же миг.       Поднявшись и одевшись, не издавая при этом ни звука, она вытащила запрятанный в экибане кунай. Лезвие было черным, с еле заметным бледно-зеленым оттенком. Яд, созданный Цунаде, на тот случай, если Сакуру раскроют, и усовершенствованный ей самой. Даже простой царапины хватит, чтобы запустить необратимый процесс. Если же всадить его глубоко – смерть будет почти мгновенной.       – Сакура…       Она всегда реагировала на голос Саске. В детстве колени чуть подкашивались, дыхание сбивалось, а по телу проходили импульсы, создающие сладкое томление в груди. Сейчас… мало что изменилось.       – Господин, – она глянула на него вполоборота, пряча оружие. Было достаточно темно, чтобы он мог хоть что-то разглядеть с такого расстояния. Саске чуть сузил глаза, после поднялся, надевая на себя брюки. Сакура следила за его действиями, с отстраненной ясностью понимая, что, возможно, была обречена с самого начала – она не могла не влюбиться в него. Нет, не так, мало кто вообще был способен устоять перед ним, она не единственная.       – Позвольте, помогу, – мягко произнесла она, поднимаясь и пряча кунай в повязку на ноге. – Ваша рана еще не зажила.       Он кивнул, передавая ей рубашку. На миг ее пальцы сжались на дорогом тонком хлопке, взгляд стал нечитаем.       – Сакура, – в его голосе чувствовалось нетерпение.       – Прошу меня простить. Когда все было готово, она аккуратно провела рукой по его спине, словно поправляя ткань. Если бы она работала чуть быстрее, то уже закончила бы вышивать на шелке и для Саске уже готовили бы кимоно для зимнего торжества. Оно бы ему пошло. Хотя, к чему сожалеть. Ведь Сакура сама же его испортила. Кровь не отмыть.       Он отошел на шаг. Она чуть вздернула подбородок, кончики пальцев покалывало. Сейчас!       Замах – удар! Саске почти сразу перехватил ее руку.       Оба замерли. Несколько секунд он стоял, не шелохнувшись. Она видела собственное размытое отражение в его расширенных зрачках.       Выдернув руку, с разворота ударила его в живот. Не ожидая этого, он не успел среагировать, сгибаясь и отступая к стене. Подхватив валяющиеся на полу спицы, Сакура метнула их, целясь в грудь. Одна царапнула руку, от остальных увернулся. Сакура пожалела о том, что не смазала ядом и их. В ответ Саске опрокинув ногой чан с все еще горячей водой. Пришлось отпрыгнуть в сторону. Попавшая на угли вода преобразовалась в тугой горячий пар.       Воспользовавшись получившейся заминкой, Саске выскользнул из тесицу. Сжав кулаки, она бросилась за ним. Преимущество было упущено. Очередная ошибка!       Оказавшись на улице, она его не застала. Но он не мог уйти далеко. Звук сбоку привлек внимание. Саске напал на нее резко, обрушивая мощь одним ударом. Сакура еле увернулась, приседая и ударяя его по ногам, намереваясь сбить. Не получилось. Вновь лезвие катаны у ее шеи и скрежет металла о металл. Блок! Она не такая слабачка, как он думает! Очередной удар, после которого они отпрыгнули друг от друга       Рассвет – пока еще слабый – распространялся по небу. Поднялся ветер. Сакуре казалось, в этой постепенно спадающей полутьме глаза у Саске такие же, как в ее сне – зияющие алым огнем.       – Значит, – его голос был глухим, но четким, – ты соврала.       Она мотнула головой, вытирая тыльной стороной ладони щеку – из тонкого пореза сочилась кровь.       – Нет. Я говорила правду.       – Тогда почему?       Ответа не последовало. Сакура просто не знала, что должна сказать. Она делает это ради себя, ради людей, которые ей дороги, ради будущего, которое ей когда-то показали. Но также она делает это ради него – чтобы спасти его от самого себя.       Он отвел руку назад – она чуть присела. Оба бросились друг на друга. Звон боевой стали, тяжелое сбившееся дыхание, глухие звуки ударов. Сакура не сводила с него глаз, пытаясь поймать ритм, определяющий его движения. Не получалось. Он двигался совершенно не так, как ранее – резче, быстрее и одновременно четче. Замахи то хаотичны, то системны. Это не стиль благородных самураев. Лишь одно объяснение существует – Саске такой же шиноби, как и она. Теперь… многое из прошлого стало понятно.       Перехватив иначе катану, он со всей силы ударил ее рукоятью по подбородку. Она даже не успела понять, когда он сумел приблизиться! Затем новый болевой импульс – живот – острый спазм прошелся по нервам. Сакура почти слышала, как нечто внутри нее оборвалось. Боль отдавала в ноги – не выдержав, она упала.       Удар в грудь был такой силы, что она отлетела, ударяясь спиной о столб дерева. Боль! Перед глазами все помутнело. Но куда страшнее была раздирающая колющая боль внизу живота – по ногам побежало нечто горячее. Запах крови в чистом воздухе проступил мгновенно.       Быстрые шаги совсем рядом. Сакура распахнула глаза, содрогаясь. Мышцы не слушались, словно онемели. В голове все шумело и гудело. Саске смотрел на нее сверху вниз – с презрением, злостью и чем-то таким, чему она не могла найти названия. Ненавистью? Отвращением? Нет, нечто иное, но она правда не знала что это.       Он занес катану, резко опуская вниз! Уклониться невозможно. Блестящее лезвие замирает в миллиметрах от ее лица. По виску стекает пот. Во рту металлический привкус крови из-за разбитой губы, ноги и низ живота сковывают болезненные спазмы, от которых щиплет глаза, трясет тело.       Саске тяжело дышит. Его руки немного подрагивают. Глаза сужены, через чуть приоткрытые губы видны плотно сжатые зубы. Сакура не может шелохнуться, глядя на него. Собственная ладонь до боли сжимает кунай.       Вот он – ее шанс. Саске так близко, что достать его не составит труда. Он просто не успеет ничего сделать. Как и она, если он резко направит лезвие в сторону и вниз – к шее. Так почему они оба ничего не делают?       Шелест листвы и скрип. Это не ветер. Две тени одновременно кинулись к ним, окружая. Саске не шелохнулся, пока один из них не добрался до него. Стальной блеск и звенящий удар. Саске отбился – не мешкая и не колеблясь нанося ответный – мощный и яростный. Затем разворот и выпад на второго. Удар! Блок. Замах и сдавленный рык, за которым следует звук входящей в плоть стали. Сакура видела, как быстро и мощно он бьет противника по грудной клетке, затем чуть выше и точный удар по шее – хруст сломанной кости.       Летят сюрикены. Один он отбивает, другие попадают в левую руку. Саске, сжимая зубы, хрипит, бросается на шиноби. Они сходятся в схватке. Колющие и рубящие удары, переходящие в рукопашный бой. Уследить почти невозможно – силуэты мелькают слишком быстро.       Сакура выставила перед собой кунай. Ноги дрожат и не держат. На том месте, где она сидела – кровь. Тело горит, на лбу выступила испарина. Ее замутило, перед глазами все кружилось.       Очередной замах – стон. Шиноби замер и тут же безвольно упал на землю. В этот же момент появилось две новых тени. Опять бой.       Сакура лихорадочно оглянулась по сторонам. Нет, здесь есть еще шиноби. И раз они смогли понять, где находится Саске, значит это в самом деле последняя попытка – та, что должна поставить точку в этой нескончаемой войне.       Дрожь била тело. Она смотрела на разворачивающуюся бойню и не шевелилась – не могла. Каждый удар, что он отбивал эхом давался в сердце. Каждая рана – останавливала дыхание. За что они все сражаются? Ради чего умирают?       Один из шиноби выныривает из-за спины. Саске не защитится!       Брошенный кунай попадает в глаз – шиноби даже не понял, что произошло, падая замертво. Катана одним мощным движением срубила пол руки второму. Раздался душераздирающий крик. Хлынула мощной струей кровь, попадая на лицо и тело Саске. Еще один удар и голова шиноби разделяется на две части.       Саске обернулся к застывшей Сакуре. Та сама не поняла, что только что сделала – взгляд бессмысленен, в нем испуг и неверие. Она только что…она только что сама стала предателем, защитив своего врага!       Что-то искрящееся полетело в их сторону. Оглушающий взрыв, за которым последовал белый едкий дым. В ушах звон. Сквозь почти непроглядную пелену Сакура видит Саске. Он согнулся, закрывая лицо. Взрыв произошел рядом с ним. Движение в стороне и шум. Миг, когда на нее упала тень она уловила не сразу. Подняв голову, Сакура видит еще одного шиноби на крыше. У него бамбуковая трубка.       Тот подносит ее к губам. Остаются лишь мгновения!       Сердце останавливается. Не медля ни секунды, Сакура бросается вперед.       Вдох. Выдох.       Тело двигается само.       Лучи солнца окрашивают все цветом зари. Но все, что видит Сакура – серый дым и силуэт в нем. Становится все ярче и ярче. Гаммы оттенков смешались, выкристаллизовавшись в чистый белый цвет – обжигающий и яркий, тот что полностью стирает тьму и сам же рождается в ней.       Вдох. Выдох.       Она протягивает руку – собственную детскую ладошку. Вокруг поле нарциссов. Бежать что есть сил – ее цель. Успеть – единственное желание. Метр… нет, мгновение – вот расстояние между ними. Она чувствует тепло его кожи, кажется, что даже слышит звук ударов его сердца.       – Саске!       Ее рука смыкается на его. Он оборачивается к ней – вновь удивленный и будто непонимающий, почему она здесь, рядом с ним. Сакура улыбается крепче, сжимая его горячую руку.       Ее зрачки расширены, щеки покраснели, болит бок от долгого нескончаемого бега. Стало очень легко и светло – хотелось петь и плакать от пьянящего счастья, которое она просто не могла выдержать. У нее получилось. Закрыв глаза, Сакура прижалась к нему, пряча улыбку на его плече, вдыхая его запах, чувствуя его дыхание на своей щеке. Колкая боль отдалась в шее, почти сразу исчезая на фоне будоражащих кровь чувств. Кажется, она, все же успела догнать его…