Истинный

Я давно вырос. Так давно, что уже даже и не помню, когда это случилось, как это произошло; может, и не повзрослел вовсе, просто решил, что этот момент уже настал — раз уж я его так опрометчиво упустил. Если честно, это бездумное определение никак не влияет на мою жизнь — я, может, и вырос давно, и обрел желанное совершеннолетие по паспорту, но оставался ребенком. Дети же воспринимают жизненные невзгоды намного легче взрослых, да? Мне необходимо было это желание крайней беспечности и безмятежности по жизни — в обратном же случае меня бы полностью съели невзгоды, страдания, переживания, печали; такой уж я человек... Я альфа, но так до сих пор еще не понял предназначения по жизни, хотя все давно расписано по минутам — когда карьера, когда дети, когда смерть. Любовь не искал, лишь изредка натыкался на нее, сослепу отдаваясь ей, словно не знал, что приведет к растоптанному раскрошенному сердцу моя беспечность. В моей жизни все шло этим серым чредом, пока не узнал об «истинных». Я слышал сотни и сотни рассказов об истинных: как становятся истинными и как встречают их с рождения, со школы, как подстраивают встречи и как это получается по иронии судьбы; я не верил ни слову — как же это все глупо. Не существует этих «истинных». Это — прискорбно смешные байки, придуманные романтичными легкомысленными омегами и живущими в свое удовольствие альфами. Омегам — опиум; альфам — повод сочинить романтическую историю и приманить доверчивую омежку. Делал так пару раз. Хотя и не верил в этих «истинных», шутить на эту тему не старался, сказал бы больше — боялся. На глазах пара развязных друзей сроком в пару недель из живущих аморальной жизнью отбросов превратилась в едва ли не эталон альфы, встретив своих «истинных» — смазливых, визгливых, изнеженных омег. Я уже давно взрослый и все еще один — может, оно и к лучшему. Меня всегда подавляло это мировое противостояние моралей и сказов, альф и омег, движимых этими смутными рассказами. Я ушел в видеоблоггинг; я обрел популярность; я шутил на какие только возможно аморальные темы — от расизма до сексизма, но молчал про «истинных». Честно, просто боялся, что с шутками придет осознание, что эта ребячья изнеженная легенда — правда. *** Чем обычно пахнут омеги? Омеги пахнут солеными ветрами морей, приторными сладостями, любыми пыльными книгами, лазурным небом, мягким теплом, ранней весной, душистой мятой, сушеными орехами, свежим хлебом, терпким кофе, свежим желтым сеном, морозной синей свежестью, липкой розовой жвачкой, спелыми персиками, тяжелой хурмой, хрустящими зелеными яблоками, пыльными дорогами после дождя, безграничным космосом, чистыми белыми простынями; омеги пахнут миллионами разнообразных, прекрасных запахов, окутывавших меня каждый день. А знаете, чем пахнет мой омега? Он пахнет чистой, раскаленной, кипящей, алой, незамутненной, нерушимой ненавистью; грязным, сильным, могучим, ломающим, искренним презрением; он пахнет влажным хвойным темным лесом в краях, где слабое белое солнце никогда не поднимается выше изрезанного острыми елями и соснами; от него пахнет свежей зеленью, и стоит уловить его резкий отчетливый запах, ощущаешь во рту горечь и вкус ненавистных брокколи. Ему было почти тридцать, и он еще никому не принадлежал. И будет принадлежать мне. Его молочно-белая, словно никогда не видевшая солнца кожа была чиста от меток; он был предельно прост и аккуратен, его прямолинейность и речь порой пошатывали равновесие; вечно был одет в темную минималистичную одежду, иногда надевал белую рубашку — она обтягивала его угловатую омежью фигуру; пропагандировал здоровый образ жизни — в отличие от меня; круг его общения был настолько узок, что я не знал, с какой стороны сделать к нему шаг и у кого просить помощи. Он был совершенно один, и меня сначала пугало и отталкивало это, но со временем я понял, что всех отталкивает его запах; мне же, на удивление, хотелось тянуть его носом вечно, дышать им, задыхаться в нем, умирать в его темно-зеленых хвойных глазах, теряться в его гладких орехово-каштановых волосах, растворяться в одном его туманном существовании. Конечно, омега с нежным запахом и девичьими чертами лица куда приятнее этого угловатого чудовища с адским коктейлем крайностей, которые он лаконично называл «чувствами», и холода, пронизывающего меня, когда я думал о нем. В тот момент я забыл, как презирал эту детскую сказку об истинных. Я хватался за эту мысль, как за спасательный круг, чтобы не утонуть в его зеленых холодных омутах-глазах. Я начал преследовать его и искать способ узнать его. Его запах заменял мне воздух. *** — Ты пытаешься скрыться от меня, — я смотрю в его прекрасные бездонные глаза с безумными зелеными искрами, наполненные...слезами. Он плачет и не скрывает этого, утирая сжатыми кулаками слезы, чтобы холодный ветер не обжигал покрасневшую кожу; его стиснутые зубы — жалкие попытки сделать рыдания тише, брови сведены на переносице, делая лицо похожим на деревянную маску, тонкие губы дрожат и бледнеют, сливаясь с цветом лица. Я не делаю попыток подойти к нему, ведь он напуган, словно маленькая мышка, а я сам едва стою на ногах после пробежки за ним на весьма протяжную дистанцию. Оперевшись спиной о стену, я в почти дружеском жесте вытягиваю обе руки, жестом приглашая его в свои объятия. Я не могу без него жить. — Нет, — он хрипит, глотая слезы и свою пресловутую «восемнадцатую букву» так, словно сейчас подавится. Я шепчу его имя, едва имея возможность шевелить губами. — Я знаю, каков ты. Ты хочешь оставить на мне метку, хочешь сделать меня привязанным омегой, собачкой на поводке, чтобы я нуждался в тебе и унижался перед тобой. Я знаю, сколько сердец ты растоптал, и с моим будет так же, — он прерывисто дышит, жадно глотая воздух и свою же едкую обиду. — Я не поверю в эти глупые истории про истинных, никогда. И он вновь убегает, скрываясь в свете фонарей, в тени домов, во влажных отблесках черно-синего туманного неба. Я падаю на асфальт. *** В лицо дует соленый серо-голубой чистый ветер с залива, со спокойного кашемирового серого моря. Из ярких пятен — лишь небольшая табличка в красной, огненной рамке «Купаться запрещено» с припиской, сделанной синим маркером и корявым почерком «Омуты, обвалы». Небо серое, с белыми прожилками солнца меж редких голубых островков, а под ногами — мокрый оранжевый песок с белыми кристалликами соли. Волны оставляют на песке размытые границы из изящных полосок пены. Дима мрачно смотрит мне в глаза — и его радужка приобретает вместе с насыщенным бархатным зеленым цветом медно-золотистые прожилки. Он преисполнен ненавистью ко мне, но в его калейдоскопе мелькают и мягкие чувства. Его запах становится острее. Он щекочет нос, колет легкие, мне трудно дышать. — Чем пахну я? — спрашиваю рвано, отчаянно, на выдохе, стараясь поймать все изменения на его лице. — Ты пахнешь красным вином очень хорошей выдержки, вином, которое родилось во Франции весной какого-то настолько старого года, что он давно потерялся в летописях, которое выросло на полях Прованса, и я чувствую в тебе ноты свежей лаванды и мягкого оливкового масла, — он закрывает глаза, принюхивается осторожно и шепчет. — Я не ощущал в жизни ничего прекраснее. Мы на заливе, и я должен ощущать лишь запах моря, но мой нос колет холодный ветер, а сердце трепещет, ощущая его терпкий тяжелый запах, словно свинцовая пыль, оседающая в нежных, истерзанных сигаретами легких. Он течет. Его и моей выдержки и терпения нет предела — сейчас нет времени для этих мерзких игр. С истинными так не поступают. — Ты разрешишь мне обнять тебя? — я выдыхаю, а он вдруг смело кивает и едва-едва улыбается, осторожно приподнимая уголки губ. — Юра, кем же я считал тебя? И кто же ты есть на самом деле? Ты показываешь мне свою «темную» сторону, словно заманивая, а я... — он шепчет уже у меня в объятиях, я прижимаю его к себе, жаждущий долгожданного объятия, обхватываю его плечи, угловатые и грубые, одной рукой, а другой зарываюсь в его мягчайшие тяжелейшие волосы; целую его лоб, втягивая носом обжигающий острый и яркий запах. — Если бы это было так, то я бы сделал это сразу. Ты нужен мне не телом, а душой, ты необходим мне лишь частью, а нужен всецело, — я стараюсь шептать как можно спокойнее, проводя губами меж его прядей волос. — Юра, я не верю, — он отстраняется, его глаза полны слез. Он хрипло картавит, в моих глазах темнеет от его голоса. Я понимаю его, он еще чист. Он совсем маленький и робкий. Жизнь научила его лишь язвить на камеру. Я расстегиваю пальто, дрожащими пальцами выпуская пуговицы из петель, отгибаю ворот мерзкого колючего свитера. Дима удивленно смотрит на меня. Я обнажаю ключицу, подставляя вспотевшую от волнения кожу ветру. Замираю, ожидая его малейшей реакции. Он приближается, словно робкая лань, но темнота в его глазах сгущается, он отдается инстинктам, темной стороне. — Омеги не метят альф. — Меченный альфа уже больше никогда не почувствует запаха омеги, чужой омеги, — я сглатываю, делая к нему шаг. — Мне нужен лишь ты. Лиши меня всех, кроме себя. Он наклоняется к моей шее, проводит по ней своими губами, мягко кусает, тут же проводя кончиком языка по едва ощутимой метке. Мне не больно — он или не знает, как это делается, или боится. — Сильнее. Укуси меня настолько сильно, насколько любишь и веришь мне, — в полубреду шепчу я. Он вгрызается в мою кожу жадно, как хищник; от боли темнеет в глазах, а может все и от осознания происходящего. Дима сильнее смыкает свои челюсти на моей коже, через секунду отпускает их, присасываясь к месту укуса и нежно облизывая. Я прижимаю его к себе. Мне больно, но я готов летать от наполнившей меня легкости. Его запах меняется у меня под носом — он уже не пахнет темной шоколадной ненавистью. Он пахнет нежными воздушными цветами и сияющей пыльцой белой, чуть тронутой розовым, орхидеи. Я дышу его новым запахом — он пьянит меня. Дима аккуратно закатывает горло моего свитера, скрывая саднящую метку от ледяных порывов ветра, застегивает мое пальто, поправляет жесткий воротник. Прикосновения подушечек его пальцев напоминают мне порхание бабочек по коже. Хочу спросить у него — поменялся ли мой запах, но несказанное тонет в синем ветре на огромном заливе.