и Хаджиме счастлив

Снегопад прекратился ещё вчера вечером. Иваизуми мёрзнет на остановке и громко шмыгает носом, когда автобус останавливается. Греет руки в длинных рукавах свитера, который мама подарила на день раньше положенного. Ткань мягкая, приятная на ощупь. Чем-то напоминает волосы Ойкавы, когда он не путает шампунь и гель для душа. Не то чтобы Иваизуми хотел греться об него. Их город отвратительно маленький: и Хаджиме приходится оглядываться по сторонам, чтобы не столкнуться вдруг с Тоору, которого наверняка сестра послала за оливками или хлебом. Ойкава, конечно, захочет сбежать от бесконечной предпраздничной суеты, которая начинает надоедать через десять минут, и сядет на первый попавшийся автобус, чтобы освежить голову. Позвонить Иваизуми он не додумается — наверное, считает, что будет отвлекать своей беспечной болтовнёй, хотя оно в принципе так и есть, но не то чтобы Хаджиме против. Оптика приветливо украшена. Блестит мишура и искусственные снежинки. Иваизуми засматривается на цветные огоньки гирлянд, рассыпанных по кафельному полу, и едва не опрокидывает искусственного снеговика. Хаджиме не нелепый и не неуклюжий, но всё же краснеет, чуть ли не извиняется перед снежным другом, а потом прикусывает язык. Не надо. Продавщица сразу же узнаёт Иваизуми — конечно, заходит уже вторую неделю, извиняется, напоминает об очках по рецепту. И сегодня она наконец-то продаёт ему их. Хаджиме расплачивается, как-то ссутулившись. Желает хорошо провести праздники, она ему — тоже. — Поберегите зрение, — говорит продавщица, улыбнувшись. — Такой молодой, а уже в очках. — Это подарок, — выдыхает Иваизуми. — И я передам этому человеку ваши слова. На улице теплее. Уютный свет гирлянд и праздничные фонарики летят на невидимых паутинках приближающегося торжества. Хаджиме покупает маленькие наклейки в ближайшей канцелярии, хочет заскочить за хлебом — Ойкава наверняка забудет купить, — но остаётся лишь на проезд. Мёрзнуть не хочется, но приходится в ожидании скорого автобуса. Иваизуми покрасневшими, почти деревянными от холода пальцами клеит на дужку жёлтые звёздочки и волейбольные мячики. Получается неуклюже, неровно, совсем не так, как Хаджиме себе представлял, но всяко лучше прошлогоднего — дурацких носков бледно-голубого цвета. Ойкава ворчал, мол, ничего получше, Ива-чан, конечно, придумать не мог, однако подарок носил. Ну, не пропадать же добру. Волейболист проезжает остановку, от которой ближе всего идти домой, и слезает только на следующей. До Ойкавы идти где-то три минуты, если выровнять дыхание и не отвлекаться на всякие мелочи. Иваизуми так и делает, но в десяти метрах от аккуратного дома ему становится не по себе: вот придёт он сейчас, постучится, а дальше что? Сказать: «На, дурачок, это твой подарок», — и уйти? Или остаться на чашку чая? Или, может, прямо сейчас пройти мимо и подарить очки после выходных, как Макки и Матсуну? — Эй, Ива-чан! — окликают позади. Лёгок на помине, маленький идиот. — Привет! Пропустил свою остановку? Тоору останавливается перед Хаджиме и протягивает голую ладонь без перчатки. В другой зажат пакет с хлебом. Иваизуми улыбается. — Где варежки? — спрашивает напролом. Ойкава тушуется, ждёт ответ на протянутую руку и, не дожидаясь, лезет в карманы друга за рукопожатием. — Дома, но это фигня, — шатен закатывает глаза, но потом вспоминает, что в линзах, и пытается не быть дурачком. Не получается. — Ты ко мне пришёл? Или Мару-чан давно не видел? Конечно, Иваизуми любит сестру Ойкавы, но не настолько, чтобы тащиться за встречей в преддверии праздника. — Остановку свою проспал, — врёт Хаджиме. Желание побиться головой о заснеженный асфальт растёт обратно пропорционально желанию смотреть Тоору в глаза. — И маме там нужно помочь, да и… — Тогда я провожу тебя! — рука связующего всё ещё в кармане Иваизуми, и ас старается не обращать на это внимание. — Подожди, — вдруг решается: вынимает ладонь Ойкавы из своей куртки (в идеале: после становится на одно колено и делает предложение руки и сердца, как в сопливых фильмах), достаёт из другого очки и протягивает их другу. — Это тебе. Чуть сильнее, чем старые, ведь ты говорил, что опять посадил зрение и… береги себя, ладно? — Последняя фраза звучала так, будто это твой последний подарок, — Тоору не скрывает своей радости. Ямочки появляются на его покрасневших от холода щеках. — Спасибо, Ива-чан. Это очень приятно. Твой подарок дома, но я сейчас сбегаю и… — Нет, не надо, — Хаджиме вздыхает. — Потом подаришь. В школе или завтра придёшь, если предки свалят. Они не уедут. Никогда не уезжают. Тоору никогда не приходит к ним домой. — Хорошо, — Ойкава тащит Иваизуми по каменной дорожке к украшенной рождественским венком двери. — Только хлеб положу. Связующий звонит в звонок, оставив пакет на коврике с выцветшей надписью «Добро пожаловать», а после убегает, перепрыгнув через перила. — Хватит выпендриваться, — советует Хаджиме, закатив глаза. Тоору лишь по-дурацки тепло улыбается, согревая одной улыбкой. Вообще, маме действительно нужно помочь в подготовке к празднику, позвонить тёте и племянникам, повесить гирлянду над дверью и в тысячный раз пересмотреть с Ойкавой по скайпу «Один дома», хотя они оба искренне ненавидят этот фильм. Но шатен здесь, поэтому последний пункт откладывается на неопределённое время — вместе они ходят слишком медленно для спортсменов: гладят всех собак, иногда убегают от них же, рассматривают гирлянды в запотевших окнах, придумывают дурацкие рифмы к именам друг друга и делают снежных ангелов, промокая до нитки. Сегодня идут рука об руку. Тоору слишком счастливо улыбается, мелькая ямочками перед глазами Хаджиме, сам он тоже не может сдержать расслабленной улыбки: как же хорошо, когда Ойкава счастлив, даже если у Иваизуми совсем промокли ботинки. Брюнет в который раз ловит себя на мысли, что верх неприличия — любоваться другом так открыто. Но Тоору со своей улыбкой, со своими родинками на щеке, ушах и шее, со своими мягкими волосами и почти незаметной близорукостью даже в линзах просто не может не очаровывать. Вот такая вот белиберда получается — лучший друг похож на бога, спустившегося с небес, чтобы на все праздники улыбаться приторной улыбкой голливудской звезды. Иваизуми иногда даже становилось не по себе рядом с красавцем Ойкавой, а потом он вспоминал бледно-голубые носки, брекеты в двенадцать лет и лампочку во рту, которую Тоору потом вытащили только в травмпункте. И всё находило своё место: его лучший друг всё-таки невыносимый дурачок. Они приходят на старую детскую площадку, где всегда играли на каникулах, пока мама Иваизуми была у своей подруги, свято веря, что её сын играет с кем-то другим, но никак не с Ойкавой. Но так вышло — они дружили долгих десять лет и ни разу не думали прекратить общаться. Хаджиме скатывается с горки, чуть не отбивая пятую точку, а Тоору стоит рядом и смеётся бесконечно долго для своего обычного состояния. Иваизуми хочет спросить, что случилось, но понимает, что случился он сам. Волейболист на самом деле не любит зимние праздники, но Ойкава непрерывно радуется каждый год… и это хорошо. Хорошо, что сеттеру есть чему радоваться, потому что неизвестно, сколько ещё испытаний ему уготовано судьбой. Она, в отличие от Хаджиме, почему-то не любила Тоору. Наверное, потому что он умел оказывать сопротивление, которое сходит на нет, когда дело касается молочных булочек со сгущёнкой. Иваизуми тянет на себя Ойкаву — этот дурачок вырос до неприличия высоким, — и целует его, прижимая к деревянной стенке одной из беседок, на которой нарисованы мухоморы, напоминающие лицо Тоору, когда на его ямочках таяли снежинки. Губы у шатена холодные, но Хаджиме их быстро согреет. У Ойкавы есть дурацкая, самая бесящая привычка отстраняться во время поцелуев. Он всегда чуть отстраняет голову, сбивчиво дышит, приоткрывает глаза и с недюжинной нежностью разглядывает вблизи всегда по-летнему смуглое лицо Иваизуми. Сегодня отстраняться некуда, Хаджиме кладёт широкую ладонь на затылок Тоору, покрытый нелепой шапкой, и не позволяет Ойкаве увильнуть. Но юноша сам жмётся к нему, будто хочет, чтобы их атомы образовали свои собственные — общие, — молекулы. Не то чтобы Иваизуми против. Не то чтобы Иваизуми не желает этого так же страстно, как его капитан. Вдали слышатся шаги, и Хаджиме делает шаг назад, оставляя Тоору стоять около облезших мухоморов. Красный то ли от мороза, то ли от смущения, то ли от всего вместе, он вдыхает через нос и улыбается. — Домой надо идти, — вспоминает один из них. Кажется, это Иваизуми — ему-то прийти в себя всегда было проще после поцелуев. Ойкава молча кивает, и они расходятся на перекрёстке. Тоору снова хочет залезть в карман за рукопожатием, но Хаджиме жмёт ладонь друга и так — на воздухе. Ас понимает, что сеттер просто-напросто хотел подержаться за руки напоследок. От дома Ойкавы до Иваизуми пятнадцать минут пешком. От площадки — едва ли двенадцать. Волейболист перепрыгивает через сугробы на тротуаре, которые никто у них на окраине не счищает. Хаджиме машет рукою неуклюжим снеговикам у соседей и быстрее шагает к родному крыльцу.